— Ты... — Чжоу Чжи даже не успел договорить, как нависавшая над ним тень отступила.
Нянь Цзиньяо уже сделал шаг назад и с совершенно невозмутимым видом переоделся в пижаму.
Чжоу Чжи глубоко вздохнул и медленно повернулся. В этот момент прямо ему в лицо прилетело хранящее чужое тепло платье.
— Это ещё что?
— Выстирай, — нетерпеливо бросил Нянь Цзиньяо. — Пахнет табаком.
Чжоу Чжи стащил платье с лица, поднял взгляд на парня и вдруг прыснул.
Нянь Цзиньяо мимолётно нахмурился. Он, судя по всему, сильно мёрз: плотная хлопковая пижама ярко-розового цвета наглухо закрывала его подтянутое тело, а на лбу съехавшей повязкой алела шёлковая маска для сна. Взрослый, высокий парень в таком наряде, шаркая утеплёнными тапочками, направился к застланной узкой койке.
Чжоу Чжи просто согнулся пополам от смеха, задыхаясь и хватаясь за живот.
Нянь Цзиньяо, будто ничего не замечая, усадил свою здоровенную тушу на хлипкую койку. Железный каркас жалобно скрипнул. Юноша недовольно похлопал ладонью по жёсткой доске, откинул одеяло и забрался внутрь. Двухметровая кровать была ему ровно впору — стоит чуть сползти с подушки, и голые пятки уже торчат снаружи.
— Потише, — скосился на него Нянь Цзиньяо. — Я спать буду.
У Чжоу Чжи аж слёзы выступили, пресс свело судорогой. Вытирая глаза, он еле выговорил:
— Какое «спать»? Режиссёр сказал, к вечеру снег пойдёт, снимать начнём.
И всё же не удержался от подколки:
— Розовая Пантера.
Нянь Цзиньяо пропустил насмешку мимо ушей и надвинул маску на глаза. Спал он поразительно аккуратно: одеяло ровно до груди, руки сложены поверх. Голос у него звучал уже сонно и вязко:
— Разбуди в пять сорок пять.
С точностью до минуты!
Чжоу Чжи, скрестив руки на груди, с улыбкой разглядывал его:
— Ишь ты, каков барчук, всё по часам.
Нянь Цзиньяо засыпал мгновенно. Едва голова касалась подушки, как речи его становились невнятными, в голосе проскальзывали капризные, детские интонации:
— Мне нужно поспать ровно четыре с половиной часа...
С этими словами он замолк.
— Уснул, что ли? — Чжоу Чжи сбавил тон и, полюбопытствовав, наклонился ближе. — Эй, ты правда вырубился? Серьёзно?
Он выждал секунду и прошептал:
— Тогда я твой диванчик выброшу, а то место только занимает.
— Только попробуй, — внезапно раздалось с койки.
Чжоу Чжи хмыкнул и шутя ткнул пальцем в его щёку, торчавшую из-под маски. На этот раз Нянь Цзиньяо молчал. Чжоу Чжи сам почувствовал накатившую дремоту и сладко зевнул. В этот момент опустевшие было руки вновь ощутили тяжесть. Ах да, платье...
Первым порывом было швырнуть эту красную тряпку обратно на койку. Но Чжоу Чжи заколебался. Помянул их дневные стычки, вспомнил, что этот парень явно непрост и водит дружбу с режиссёром...
Тяжело вздохнув, Чжоу Чжи смиренно взял платье за бретельки и поплёлся во внутренний дворик. Там он сполоснул его в чистой воде и вывесил на бельевую верёвку, натянутую между двумя узкими корпусами.
Алое платье, тяжёлое от воды, размеренно раскачивалось на ветру, роняя капли.
Сердитая серая черепица старых трущобных построек с обеих сторон, хмурое, нависшее небо — солнце давным-давно сгинуло. Режиссёр не соврал: к вечеру точно заволочёт и пойдёт снег. Чжоу Чжи выбежал без куртки, так что от первого же порыва ветра его пробрал сильный озноб. Потирая покрасневшие от ледяной воды пальцы, он вернулся в комнату.
Его собственная кровать была завалена всяким хламом, и разбирать её было лень. Поколебавшись, Чжоу Чжи подхватил одеяло с подушкой и просто рухнул на кушетку под окном.
А ведь и правда удобно: плотный поролон высокой упругости держал тело куда лучше, чем его собственная продавливающаяся тахта. Чжоу Чжи зарылся с головой в тёплое одеяло, повернулся боком к окну и успел заметить лишь точёный профиль Нянь Цзиньяо с маской на глазах.
Тень затянула мысли, и сознание медленно угасло.
***
В пять тридцать вечера Чжоу Чжи вырвал из сна резкий, дребезжащий звонок будильника.
Он резко распахнул глаза, на мгновение потеряв ориентацию в пространстве.
Снизу уже доносился зычный голос режиссёра, оравшего в рупор:
— Приготовиться! Все по местам, сейчас начинаем съёмку! Где актёры?!
Чжоу Чжи соскочил на холодный пол и босиком бросился к койке Нянь Цзиньяо. Тот спал беспробудным сном, словно убитый. Комната прогрелась, и на его обычно бледных, холодных щеках проступил едва заметный румянец.
— Эй, сопляк, подъём! — Чжоу Чжи принялся трясти его за плечо.
Но Нянь Цзиньяо спал суровым сном младенца — не прошибёшь.
— Ты же, блядь, говорил, что от чужого дыхания спать не можешь! Просыпайся, кому говорю! — Чжоу Чжи сдёрнул с него маску.
— Не ори... — промычал Нянь Цзиньяо, даже не разлепляя губ. Он неспешно перевернулся на другой бок, вознамерившись дрыхнуть дальше.
При этом рука Чжоу Чжи, лежавшая на его плече, оказалась мёртвой хваткой зажата между тонким локтем и корпусом парня. Вроде бы тот и силы не прикладывал, а выдрать кисть никак не удавалось.
— Ты сурок, что ли? — Чжоу Чжи раздосадованно цокнул языком и толкнул его свободным локтем: — А ну вставай, а то сейчас так врежу — побежишь жаловаться со слезами!
Нянь Цзиньяо не шелохнулся. Глаза закрыты, на лице — железная решимость спать дальше.
Чжоу Чжи, прикованный к нему, в отчаянии наклонился ниже:
— Молодой барчук, господин мой, ну ёб твою мать! Даже свиньи так не дрыхнут!
— Заткнись, шумно... — Нянь Цзиньяо наконец разжал хватку и, потирая глаза, открыл мутный, крайне недобрый взгляд.
Чжоу Чжи тут же сунул ему в руки приготовленную одежду:
— Живо одевайся!
Нянь Цзиньяо не торопясь сел на койке. Мина у него была кислее некуда. Заспанный, хмурый, он лениво зевнул, нащупал телефон, взглянул на экран и проворчал:
— Я не поспал четыре с половиной часа.
Видя, как тот еле телится, Чжоу Чжи окончательно вышел из себя. Он подскочил, ухватил парня за руку и сам стал натягивать на него кофту.
Нянь Цзиньяо слегка надул губы, но протестовать не стал — послушно подставлял руки.
Чжоу Чжи хмурился и тихо матерился себе под нос:
— Каким же я помещиком был в прошлой жизни, если в этой приходится ишачить за двоих, отрабатывая грехи?
Нянь Цзиньяо понемногу пришёл в себя, встал и сам натянул брюки.
Когда оба после этой суматохи спустились во двор, часы как раз пробили пять сорок пять.
Режиссёр всё ещё вопил, посылая ассистентов на поиски артистов.
— Идём, идём! Уже тут! — крикнул на бегу Чжоу Чжи.
Он летел впереди, а молодой барчук неторопливо шествовал сзади, вальяжно разглядывая выставленный реквизит, точно прогуливался по парку.
— Чего так долго? — нахмурился режиссёр.
Чжоу Чжи привычно загнулся в виноватом поклоне:
— Простите, проспали немножко! Просим прощения!
Режиссёр, посмотрев на невозмутимую физиономию Нянь Цзиньяо, сразу понял, кто тут главный виновник. Допрашивать Чжоу Чжи он не стал, лишь махнул рукой, торопя обоих на площадку.
Торжественная церемония начала съёмок оглушительно загрохотала петардами.
Красные бумажные обрезки с обугленными краями облаком взмыли в воздух, а затем кружащимся потоком стали оседать на развороченную, размокшую землю, смешиваясь с первыми снежинками.
— Снег пошёл! Снег! — заорал кто-то на площадке.
— Быстрее, быстрее! Завершайте молебен и за работу! Осветители, встать по местам! Где звуковик? Микрофоны выставили?!
Застывшая было картинка мгновенно пришла в движение, точно закипающий котёл: пузыри со дна рванули вверх, и всё забурлило.
Суматоха, шум, окрики — атмосфера установилась почти праздничная.
Чжоу Чжи стоял в сторонке, с улыбкой наблюдая за этой кутерьмой.
Новый год уже миновал, но домой он так и не съездил. Как раз подвернулся случай подработать в массовке, а когда освободился — глянул на цены за билеты и жаба задушила. В итоге все сэкономленные деньги вместе с праздничным хунбао он перевёл матери: пусть купит себе что-нибудь вкусное, а сам он проведает её позже, когда спадёт ажиотаж и подешевеют проездные.
Режиссёр вышел вперёд и вместе с продюсером воскурил три благовонные палочки. Опустив головы, вся съёмочная группа отвесила глубокие поклоны алтарю.
Их фильм не метил в кассовые рекордсмены — ставка делалась на фестивали и награды. Поэтому кланялись не Богу Богатства, а Бодхисаттве Манджушри, покровителю мудрости.
Чжоу Чжи был убеждённым материалистом, но к чужим верованиям относился с уважением, а потому отнёсся к ритуалу со всей ответственностью: зажёг палочку и трижды склонился вслед за режиссёром.
Это был первый случай в его жизни, когда его удостоили участия в церемонии начала съёмок. Раньше доводилось сниматься либо в фильме категории III, где от страха крестились бы сами боги, либо в бессловесной массовке, которую к алтарю и близко не подпускали.
Выпрямившись, он заметил, что Нянь Цзиньяо стоит рядом с абсолютно безучастным видом. Видимо, парень так и не проснулся толком — вид имел кислый, на всех вокруг смотрел волком.
«Красивым людям всё прощается, — подумал Чжоу Чжи. — Даже когда морду корчит, всё равно хорош».
Сердце у Чжоу Чжи непроизвольно ёкнуло. Он дёрнул Нянь Цзиньяо за рукав, заставляя наклониться.
Нянь Цзиньяо недовольно повёл бровью, собираясь огрызнуться, но, глянув на Чжоу Чжи, на секунду замер. На макушке у того застрял алый клочок от взорвавшейся петарды, притягивавший взгляд не меньше, чем тёмная родинка у самого уголка глаза.
Пока юноша разглядывал его, Чжоу Чжи успел увлечь его за собой вниз.
Нянь Цзиньяо кланялся без особого рвения — тело его оставалось вялым, и Чжоу Чжи буквально собственной рукой пригибал его плечи к земле.
— Совсем костей нет? — тихо проворчал Чжоу Чжи. — Стоишь как мешок с соломой.
Нянь Цзиньяо опять сдвинул брови и смерил его ледяным взглядом:
— Из-за кого-то непунктуального я не выспался.
Вылитый детский сад. Не поспал — и весь мир виноват.
«Кто-то» сделал вид, что оглох, и с независимым свистом уставился в небо.
Церемония быстро завершилась.
У режиссёра Го был свой неповторимый почерк: он никогда не снимал сцены в хронологическом порядке. Им руководили исключительно вдохновение, погода и сиюминутное чутьё. Если ловил нужную волну — снимал не задумываясь.
И первой же сценой он решил пустить эпизод, где Хань Цзиндун раскрывает секрет Бай Го.
Поскольку у Хань Цзиндуна на левой брови имелся крошечный шрам, гримёр тут же утащил Чжоу Чжи, чтобы сбрить ему небольшой кусочек волос.
Нянь Цзиньяо, облачившись во второе, запасное платье, уселся рядом на грим. Глянув в зеркало на Чжоу Чжи, он ехидно ухмыльнулся:
— А может, сразу обе сбрить?
— В самом деле? — Гримёр приостановился, с интересом разглядывая лицо Чжоу Чжи.
— Ах ты мелкий... — Чжоу Чжи зыркнул на пакостника и тут же с улыбкой повернулся к мастеру: — Не слушайте вы этого сопляка! Зачем под ноль-то? Слегка плешь оставить, чтоб натуральнее смотрелось.
Нянь Цзиньяо вдруг спросил:
— Почему ты меня всё время «сопляком» зовёшь?
— А тебе хоть восемнадцать-то есть? — недовольно брякнул Чжоу Чжи.
— Недавно семнадцать исполнилось.
— Да ну нах... — Чжоу Чжи догадывался, что тот молод, но чтоб настолько! Парень был младше его на целых пять лет. Ошеломлённый Чжоу Чжи ещё раз окинул его взглядом с ног до головы и пробормотал: — Чем тебя кормили, а? Вся сила в рост да в дурной характер ушла, да?
Грим Нянь Цзиньяо особых изысков не требовал — чтобы точно передать образ, тот предпочитал краситься сам, так что стилисту оставалось только уложить ему волосы.
Чжоу Чжи на месте не сиделось. Покрутив головой, он поймал взгляд юноши в зеркале:
— Эй! Раз так, зови меня «братом». Брат Чжоу тебя в обиду не даст.
Нянь Цзиньяо, прикрывший было глаза, разомкнул тонкие веки и через зеркало в упор уставился на Чжоу Чжи. Безмолвно, пристально.
Чжоу Чжи первым смутился и отвёл взгляд.
Сердце у него заколотилось как бешеное, в голове слегка зашумело. Накатило странное ощущение — не то чтобы дурное предчувствие, но нечто весьма тревожное.
Вообще-то, причин для паники не было. Отродясь его не тянуло к мужчинам. В школе он встречался с двумя девчонками, но то были чистые, невинные отношения — подержаться за ручку да погулять по школьному стадиону на перемене.
Чжоу Чжи всегда нравились простые, понятные девчонки — эдакие «соседки по двору».
А Нянь Цзиньяо? Во-первых, парень. Во-вторых, характер — врагу не пожелаешь. В-третьих, видать, из избалованной, богатой семьи — такие с пелёнок привыкли, что мир вертится вокруг них, высокомерные и самовлюблённые. Чжоу Чжи подобных типов обычно обходил седьмой дорогой.
Пытаясь найти хоть какое-то объяснение своей реакции, Чжоу Чжи списал всё на атмосферу фильма и неоднозначный сюжет. Он ведь актёр без образования, играл «от нутра», вот и вжился в роль Хань Цзиндуна слишком сильно.
Прогоняя в голове первую сцену, он не раз задавался вопросом: а нравился ли Бай Го Хань Цзиндуну?
Наверное, хоть немного, но нравился? Не мог же тот совсем ничего к нему не чувствовать?
Думая об этом, Чжоу Чжи снова задержал взгляд на Нянь Цзиньяо... и опять пожалел.
На это лицо нельзя было смотреть долго — сердце сразу выбивалось из ритма.
Хотя, с другой стороны, дело житейское. Человек — визуал. Все мы подсознательно тянемся к красивому. Выйди на улицу, увидь красавца или красавицу — да даже пёс и тот вильнёт хвостом с удвоенной силой.
Самоубеждение сработало. Чжоу Чжи успокоился, окончательно уверившись, что всё дело в погружении в образ.
***
Подготовка закончилась. Снег на улице повалил густыми хлопьями.
Навес Лавки Удач укрывал их от падавших с неба белых хлопьев.
Чжоу Чжи медленно выдохнул. Не понять — то ли волнение, то ли азарт, пальцы едва заметно поддрагивали.
Ему внезапно подумалось, что Хань Цзиндун, должно быть, любил снегопады. В такие дни весь мир вокруг затихал, и его собственный, погружённый в вечную тишину мир наконец сливался с окружением.
Помощник режиссёра с хлопушкой выскочил перед объективом и рявкнул:
— «Белый плод»! Сцена первая, дубль первый. Мотор!
Камера начала движение.
Объектив приближался, пока в кадре не оказалось диковатое, дерзкое лицо Хань Цзиндуна.
Шрам на его левой брови остался с самого детства — результат разорвавшейся неподалёку петарды.
И это не было случайностью. Дети из подворотни, наслушавшись взрослых разговоров, решили вершить «правосудие».
У Хань Цзиндуна не было матери, а отец отбывал срок за убийство. Местные пацаны, мечтавшие стать полицейскими, вытащили маленького Хань Цзиндуна из дома, привязали собачьей цепью к дереву и забросали петардами.
С тех пор за ним и закрепилась кличка «Щенок» — так его звала бабка, и остальные подхватили.
Теперь, правда, в переулке Удачи его так не кликали.
Дети выросли, а детские обиды спрятали глубоко в душонках. Да и Хань Цзиндун был глухим — орать бесполезно, а дрался он жестоко, просьб о пощаде не слышал, так что бил до полусмерти.
Впрочем, сам он драки не провоцировал — рос тихим.
Старики из переулка Удачи его любили. На день рождения кто-то раскатывал для него лапшу, кто-то нёс овощи или тушёное мясо. Все в один голос твердили, что Хань Цзиндун — славный, послушный парень. А когда его бабушка попала под машину и повредила ногу, он стал для неё верным поводырём — сидел у её ног, словно преданный пёс.
Бабушка тоже звала его Щенком. Но её «Щенок» звучал иначе. Бабушка и сама была такой же старой, выбившейся из сил дворнягой.
Но Бай Го обо всём этом не знал да и знать не хотел.
Он лишь замечал, что брови у Хань Цзиндуна редкие, но сидят над глубоко посаженными глазами удивительно гармонично, переходя в резкую, хищную линию челюсти.
Бай Го подался ближе, обдав его влажным тёплым паром, и ядовито усмехнулся:
— Ну что? По-моему, я отвалил тебе с лихвой. Сходи в «Небо и Землю» — там самым юрким мальчикам за ночь больше десятки не платят.
Хань Цзиндун смерил его равнодушным взглядом.
Затем опустил голову и размашисто набросал строку в блокноте.
Треск!
Он вырвал листок и ткнул его прямо в лицо Бай Го.
[Я найду способ вернуть тебе эти сто тысяч.]
Улыбка на лице Бай Го даже не померкла. Он мельком скользнул взглядом по строчкам и не стал забирать бумажку. Листок выскользнул из пальцев, подхваченный порывом ветра, и вылетел из лавки прямо в грязь, под падающий снег.
Хань Цзиндун снял слуховой аппарат, положил его на прилавок и отвернулся. Разговаривать дальше он не намеревался.
Эй, Глухой, дело есть.
Я с тобой разговариваю.
Бай Го внезапно протянул руку и цапнул слуховой аппарат со стола.
Обычно невозмутимое лицо Хань Цзиндуна дрогнуло. Он железной хваткой вцепился в запястье Бай Го и рванул вниз.
Бай Го пошатнулся, перелетая через стеклянную витрину, но сдаваться не собирался — замахнулся, намереваясь швырнуть прибор в грязь.
Хань Цзиндун, отклонив голову назад, без малейшего колебания со всей дури врезал ему лбом в чистый, гладкий лоб.
— Стоп! Снято! — рявкнул режиссёр.
Чжоу Чжи стоял с налитыми кровью глазами, так и не разжав пальцев на руке Нянь Цзиньяо.
Нянь Цзиньяо мгновенно вышел из образа. Мельком глянув на руку Чжоу Чжи, он высвободил запястье.
Режиссёр махнул им рукой:
— Чжоу Чжи, подойди к монитору! Не бойся ты брыкаться! Парень он здоровый, не развалится от одного удара!
— Понял, простите, — виновато отозвался Чжоу Чжи.
Оба вернулись на исходные позиции.
— «Белый плод», сцена первая, дубль второй! Мотор!
Хань Цзиндун с каменным лицом сжал руку Бай Го, выдав нечленораздельное:
— А-у...
Бай Го победоносно ухмыльнулся:
— О, заговорил-таки!
И тут же раздался оглушительный глухой удар.
Бум!
Будто тяжёлый плод сорвался с ветки и грохнулся на землю.
Бай Го скривился от боли, но злость уже закипела в нём. Он с размаху наотмашь врезал Хань Цзиндуну ногой прямо в пах.
Лицо Хань Цзиндуна мгновенно побледнело. Накренившись, его высокая фигура отлетела назад, врезавшись в сигаретный стеллаж. Старый, шаткий шкаф с подложенными под ножку бумажками заходил ходуном, и пачки сигарет с шумом посыпались ему прямо на голову.
Запястья Хань Цзиндуна были скованы, он потерял равновесие и не успел подняться, как Бай Го уже навалился сверху.
Бай Го со всей дури всадил ему кулаком в грудь. Бум! Тяжело задышав, он с болью утёр лицо и уселся верхом на Хань Цзиндуна, тяжело переведя дух.
Переведя дух, Бай Го принялся расстёгивать на нём штаны.
Хань Цзиндун, стиснув зубы, пытался отмахнуться сцепленными руками, но Бай Го ловко уклонился и вытащил откуда-то швейцарский армейский нож.
Щёлк — и обнажённое лезвие блеснуло прямо перед лицом Хань Цзиндуна.
Хань Цзиндун замер. Прищурив глаза, он с лютой ненавистью уставился на него.
Бай Го наклонился к самому его уху и зловеще прошептал:
— Дёрнешься — оскоплю.
Хань Цзиндун издал короткий, глухой звук, похожий на горький смешок — голоса у него не было, вырвался лишь тяжёлый вздох.
И тут же наотмашь лягнул его ногой.
Бай Го, стиснув зубы, вцепился ему в горло и всем весом навалился сверху, прижимая к полу.
— А если я случайно проболтаюсь твоей бабуле... что тогда делать будем?
Хань Цзиндун не слышал слов, но отчётливо видел, как за его алыми губами мелькает тонкий розовый язычок, шепчущий единственное знакомое слово:
Ба-бу-шка.
Заметив, что сопротивление спало, Бай Го удовлетворенно хмыкнул, победоносно вскинул брови, смахнул с подбородка струйку крови и окончательно прижал Хань Цзиндуна к полу.
Подол платья на Бай Го был коротким, да ещё и порвался во время драки. Теперь ткань разошлась в стороны, удерживаемая лишь тонкими ниточками.
Он опустил взгляд на Хань Цзиндуна, а затем посмотрел прямо в объектив камеры. Его чёрные, точно агат, зрачки и густые ресницы трепетали, словно крылья пойманных в ловушку бабочек.
Дико. Чуждо.
Хань Цзиндун вдруг вспомнил слухи, ходившие по школе последние пару недель — мол, Бай Го исключили из прошлой гимназии за жестокое избиение одноклассника.
Бай Го был педерастом.
Он совратил собственного учителя.
Вдруг ухо обдало холодом.
Бай Го нацепил слуховой аппарат обратно. Хань Цзиндун нахмурился, но руку отталкивать не стал.
Сидя на нём верхом, Бай Го с окровавленной ухмылкой на бледном лице склонился к самому его носу. Голос его прозвучал интимно и с придавливающим шёпотом:
— Эй, Глухой, отсюда ведь видна художественная студия Синьсинь? Лю Гохун про тебя рассказывал. Знаешь его? Учителя из Синьсинь?
Хань Цзиндун сжал губы и промолчал.
Бай Го наклонил голову ещё ниже, нависая над самым его лицом:
— По ночам не видал там ничего странного? Голосов не слыхал?
Хань Цзиндун молча смотрел на него.
— Стоп! Снято! — хлопнула дощечка.
Режиссёр даже не стал оценивать игру актёров, а сразу заорал ассистенту:
— Быстро! Несите порошок тромбина!
На площадке поднялся переполох.
Чжоу Чжи поднял голову. Нянь Цзиньяо уже поднялся с него и стоял, слегка покачиваясь. Лицо его было опущено, а из ноздрей нескончаемым потоком хлестала алая кровь.
http://bllate.org/book/36764/4743402
Готово:
