Осирис пребывал в дурном расположении духа, когда тот самка сорвался с обрыва.
Причина была проста: будучи зверолюдом-змеем, он линял примерно раз в три луны. По несчастливому стечению обстоятельств, в последней битве он получил ранение, которое не успело как следует зажить. Это привело к тому, что нынешняя линька сопровождалась болью, в несколько раз превосходящей обычную. Дело было вовсе не в слабой выдержке — раньше он избавлялся от старой кожи примерно за полдня, теперь же мучился несколько суток, сумев содрать лишь крошечные фрагменты. Он стал вспыльчивым и раздражительным. Чтобы случайно не навредить соплеменникам, он поменялся местами на посту стражи со Слайни.
Слайни согласился, но предупредил, что в Западный Лес часто забредает Ар — самка из их племени, поэтому стоит проявлять бдительность: лучше не допускать появления поблизости опасных зверей.
Осирис кивнул, показывая, что понял. Он знал Ар: из-за её взбалмошного характера и истории с ребёнком лекаря эта самка была известна на всё племя.
Он наблюдал издалека.
Самка всё время крутился возле одного обрыва. Поговаривали, что именно из-за Ар Бэма, ребёнок лекаря, сорвался с того самого края и исчез бесследно. Отец самки также пропал без вести, пытаясь найти Бэму. В одночасье избалованный любимец стал замкнутым, перестал обращать внимание на любых зверолюдов или самок в племени.
На самом деле, тот обрыв не был глубоко в лесу. У самки была отличная сноровка: он ловко лазил по деревьям, собирал дикие фрукты и ловил мелкую живность.
Осирис понаблюдал некоторое время и успокоился. По пути обратно он попутно расправился со стаей Ветряных Волков.
Днём он почувствовал, что аура самки стала слабой. Осмотревшись с воздуха, он обнаружил, что тот лежит на земле без движения, а спина неестественно вывернута.
Не случилось ли чего? Пока он тревожился, самка внезапно перевернулся, что-то пробормотал во сне и затих. Оказалось, он просто спал. Вспышка гнева ударила Осирису в голову: какой беспечный, уснуть в таком месте! Разве он не знает, что в лесу опасно?
Хлестнув хвостом, он остался поблизости: пусть уж лучше этот безрассудный самка почувствует опасность на себе, прежде чем он вмешается.
Вскоре самка поднялся — видимо, проголодался во сне — огляделся по сторонам и принялся жадно грызть плоды. Затем посмотрел на свои лапы, осмотрел тело, а коснувшись лица, внезапно закричал. Осирис остался недоволен: подумаешь, лицо во сне испачкал мелкими камнями, стоит ли из-за этого поднимать такой шум?
Но почему в воздухе чувствуется слабый запах крови?
Самка некоторое время просидел в оцепенении, затем поднялся и начал срезать траву, попутно хлеща по ней ветками.
Что с ним такое?
Осирис склонил голову, наблюдая издалека, как самка, закончив с травой, начал карабкаться по обрыву.
Вероятно, не до конца проснувшись, самка шатался, пока лез, и в какой-то момент сам разжал руки и сорвался вниз.
Зрачки Осириса мгновенно сузились. Чего добивается этот самка?
Самка присел на землю и какое-то время плакал.
Осирис чувствовал досаду — его собственная чешуя снова начала зудеть и болеть.
Ночью самка плакал во сне, выкрикивая: Папа, мама. Осирис слушал некоторое время, потом вытянул голову из-за края обрыва и увидел, что лицо самки залито слезами.
Должно быть, тоскует по папе, хотя кто такая мама, он не понимал.
Папа самки был очень красив: острые уши, тонкие прекрасные глаза. Когда Фок-шу привел его в племя, все были в восторге, но красивый самка умер слишком рано — сразу после рождения маленького самки. Наверное, поэтому Фок-шу так баловал ребёнка, что тот стал совершенно неуправляемым.
На теле самки виднелись мелкие порезы, должно быть, именно оттуда днём исходил запах крови.
Осирис нашел целебных трав, разжевал их и, смешав со своей слюной, спрыснул на раны самки.
На следующий день самка свернулся в углублении на скале и не двигался, на лице застыло какое-то оцепенение. Но он всё ещё был жив, хотя и почти ничего не ел. Ночью снова послышались его плач и крики.
Когда рассвело, Осирис, превозмогая собственное недомогание, проследовал за самкой некоторое время. Он обнаружил, что тот довольно чуткий: то и дело приподнимал уши, прислушиваясь к окружению. Острые ушные раковины казались Осирису очень милыми.
Пройдя ещё немного, он решил, что эмоции самки улеглись — тот выглядел как обычно, и Осирис со спокойной душой улетел.
Однако вскоре он понял, что больше не может сдерживать приступы ярости. В ту же ночь он вернулся к обрыву и сказал самке, беспокойно метавшемуся во сне: — Проблемный, возвращайся.
Самка полуоткрыл затуманенные глаза, из уголков которых текли слезы, и, услышав его слова, разрыдался ещё сильнее.
Осирис с досадой вздохнул, постоял немного и уполз вдаль.
Лучше держаться от него подальше. В конце концов, самки — существа хрупкие, он не должен допустить, чтобы тот пострадал из-за его собственной боли.
По пути он заодно зачистил все опасные участки.
Фух... Фух...
С большим трудом удалось содрать ещё один длинный кусок кожи. Осирис с облегчением выдохнул, как вдруг уловил знакомый запах.
Это тот самка?
Его держал в воздухе Клакла. Взлохмаченный, с полными ужаса глазами, он смотрел прямо на него.
Как же он был неосторожен, что забрел сюда?
Осирис в гневе зашипел, хвостом сбил дерево, обрушив его на лиану, которой Клакла держал жертву, и ловко подхватил самку. На теле самки прибавилось ран, глаза были плотно закрыты, а губы стали белыми, без капли крови.
Он смотрел на него некоторое время, и в сердце появилось странное чувство: то ли больно, то ли щекотно.
Впрочем, что случилось с волосами самки? Почему они стали такими короткими?Лекарь принёс ему последние лекарства и, заметив Ар на его хвосте, сильно удивился. Передавая самку лекарю, он взмахнул хвостом, чувствуя какое-то странное...
Когда Слайни навестил его, он заговорил о той самой самке, которая вернулась в племя.
Пролежав дома в коме два дня, она постепенно шла на поправку.
Её характер тоже сильно изменился, она прекрасно поладила с Кьюном.
Разве раньше она не была такой холодной? — бормотал Слайни. — Раньше она и внимания на Кьюна не обращала.
Кьюн был младшим братом Коне, и Слайни уже давно добивался Коне. Из-за изъяна в своем облике Кьюн всегда подвергался тайным насмешкам в племени. В детстве он потерялся в лесу, и именно Ар спас его. С тех пор Кьюн вечно ходил по пятам за Ар, но Ар относился к нему крайне холодно и при встрече даже словом не обмолвливался. Кьюн часто плакал, завидев его, и издалека тащился следом.
А теперь она стала такой улыбчивой! — подперев щеку рукой, жаловался Слайни. — Коне в последнее время всё время проводит с ним.
Осирис ничего не отвечал, одновременно смазывая рану на хвосте лекарством и вспоминая заплаканное лицо самки.
Линька подходила к концу, и для Осириса это было сродни страшной пытке. Боль постепенно стирала остатки его рассудка, и он велел Слайни передать вождю, чтобы в ближайшие дни самки племени ни в коем случае не совались в Западные Горы: когда его накроет боль, он потеряет рассудок и не сможет себя контролировать.
На самом сгибе обрыва росло змеиное дерево, плоды которого наполовину созрели и источали густой сладковатый аромат. Этот запах немного облегчал состояние Осириса, но всё же не мог заглушить боль, проникавшую в самую глубь его нервов. Обезумев от мук, он яростно бил хвостом и катался по земле, снося на своем пути камни и деревья у края обрыва.
Поэтому, когда, немного успокоившись, он увидел Фока, то на мгновение замер: пышный, похожий на плывущие облака хвост Фока был сплошь в багровых пятнах. Неужели он случайно задел дярюшку Фока, когда так безумно кувыркался?
Он уже собирался заговорить, как вдруг среди этой красноты разглядел самку, всю в крови.
Это была Ар.
Почему она оказалась здесь в такой момент?
Разъяренный Ханк отыскал его и с ходу отвесил ему пощечину, завопив:
— Ты совсем потерял совесть, так изуродовать Ар!
В тот момент Осирис только-только освободился от мук линьки и перевел дух. Тело еще не успело восстановиться, и он как раз размышлял о том, что в следующий раз надо быть осторожнее и не получать тяжелых ран. Думая об этой самке, он хмурился и злился: зачем её вообще понесло сюда? Не появись она, и травм бы не было. И тут его настиг удар Ханка. Нежная кожа на его теле мгновенно съежилась, проступили три кровавых следа.
Он пришел в ярость:
— Я ведь просил Слайни передать вождю, чтобы в последние дни все самки племени не смели заходить в Западный Лес! Она сама приперлась, при чём здесь я?!
Ханк взбешенно закричал:
— Ар в последнее время всё сидел дома залечивал раны, с чего бы ему знать?!
Осирис усмехнулся:
— Разве ты не его лучший друг? Почему сам ему не рассказал?
Ханк густо покраснел: в те дни он был так счастлив рядом с Фейсом, они были неразлучны, откуда у него было время предупреждать Ар?
— Сама виновата, почему я должен отвечать за это? — бросил он и уполз, пока ошеломленный Ханк стоял столбом.
— Даже если так, ты не имел права калечить самку до такого состояния! Эй, вернись, ублюдок!
Слушая далёкие крики Ханка, он лишь высунул раздвоенный язык.
Несколько дней спустя его разыскал Фок и сказал, что раз уж он ранил самку, в любом случае стоит извиниться. Ведь у той самки были сломаны обе ноги, на теле чернели бесчисленные раны, а главное — на лице остался шрам.
— А ведь у него было прекраснейшее лицо, — вздохнул дядя Фок. — К тому же он уже взрослый, на этом Празднике Мун вождь подберет ему пару.
Услышав это, Осирис почувствовал странное, необъяснимое раздражение.
Фок сообщил ему, что эта самка ждет его во дворе его дома.
— Будь с ней помягче, — Фок похлопал его по плечу.
Тогда он принял человеческий облик и издалека посмотрел на самку.
Самка сидела неподвижно, тихо запрокинув голову и глядя на два пышно цветущих дерева небесной лазури во дворе, и её губы медленно изогнулись в улыбке.
И так продолжалось очень долго.
Ветер чуть заметно шевелил ветви, и Осирису казалось, что его собственное сердце тоже стало легким и невесомым, как этот ветер, и описать это чувство было невозможно.
Ночное небо окрасилось в мягкий свет лазурных деревьев.
В этом голубом сиянии самка протянула руку, её глаза радостно сощурились, превратившись в полумесяцы, и она с нею и легкой насмешкой сказала деревьям небесной лазури:
— Ну надо же, какая ты красивая.
Сердечко Осириса громко ёкнуло.
Похоже, дело принимает дурной оборот, подумал он.
Он вовсе не хотел бы заводить себе пару, которую не любят в племени, избалованную пару, даже если сейчас эта самка и казалась такой мягкой и нежной.
Это очень опасно, подумал он.
Он направился к самке.
Самка приподнялась, её волосы успели немного отрасти и мягко спадали на плечи. Она внимательно посмотрела ему в глаза, и в её взгляде блеснул живой огонек.
Чем ближе он подходил, тем отчетливее чувствовал, как бешено бьется его сердце.
Никогда прежде он не испытывал ничего подобного.
Опасно.
Опасно.
Опасно.
И тогда он бросил:
— Больше не приближайся ко мне.
Много дней спустя, сам того не осознавая, он пошел искать Слайни и наконец столкнулся с самкой. Самка бросила на них быстрый взгляд издалека, а затем улыбнулась.
Уголки её губ изогнулись, а глаза превратились в луны.
В лучах солнца, пробивающихся сквозь лесную листву, среди зеленеющих вокруг деревьев, тело самки источало мягкое сияние.
Бум! Осирис услышал, как его собственное сердце дико и гулко заколотилось в груди.
А затем Слайни произнес:
— Братец, ты пропал.
http://bllate.org/book/36697/4564448
Готово:
