Линь Цинхуэй болтал с ней, но вдруг почувствовал, что что-то не так. Судя по опыту работы Цзянь Юань, она должна быть старше него, с чего бы ей называть его братом.
— Ой, я не училась в университете, семья потратила мои деньги на обучение младшего брата на курсах и заставила меня выйти замуж, — Цзянь Юань взяла у него пустую чашку и аккуратно поставила её на место. — Так что работу найти тоже непросто, в этот раз я действительно обязана Сестрице Чжу за эту возможность.
— Тогда твоя семья...
— Они не знают, сколько я зарабатываю, я сказала им, что мою посуду в городе, мы уже давно не поддерживаем связь, — Цзянь Юань лукаво улыбнулась. — Я и сама могу хорошо устроить свою жизнь.
Не заметив, как пролетело время, настала очередь Линь Цинхуэя проходить пробы. Цзянь Юань проводила его до дверей комнаты и беззвучно шевельнула губами: «Держись».
Линь Цинхуэй улыбнулся ей, глубоко вздохнул и толкнул дверь.
Комната для прослушивания оказалась небольшой. У стены в ряд сидели три человека, в углу стояло несколько сотрудников, а видеокамера, установленная в стороне, тихо вращала объективом.
Человек посередине выглядел лет на сорок с небольшим, в бейсболке. Он лишь бросил на вошедшего мимолетный взгляд и снова уткнулся в бумаги, не выказывая никаких эмоций. От него исходила усталость и оцепенение человека, который целый год просидел у конвейера.
Слева от него сидела ничем не примечательная на вид женщина с полноватой фигурой, короткой стрижкой до ушей и в светлом худи. Она крутила в пальцах ручку и с живым интересом разглядывала Линь Цинхуэя, на что тот ответил ей вежливой улыбкой.
Справа расположилась очень собранная на вид женщина с прямыми волосами до плеч. Две пуговицы её дымчато-серой рубашки были расстегнуты, рукава закачаны до локтей. Она хмурилась, что-то записывая в iPad, и подняла глаза только тогда, когда Линь Цинхуэй остановился на месте.
Этот взгляд казался способным проникнуть в самую душу, и под таким прицелом Линь Цинхуэй невольно собрался еще сильнее, подошел к центру комнаты и ровным, исполненным собственного достоинства голосом поприветствовал комиссию.
Сидящий посередине второй режиссер протянул ему листок бумаги:
— Пяти минут хватит, как будешь готов — начинай.
Линь Цинхуэй взял его обеими руками, немного отошел к стене и углубился в изучение материала для проб.
Сцена происходила в чайной. Хилый ученый сидел в уголке, слушал рассказчика и беседовал с другом, источая в своей хрупкости истинно книжную утонченность и романтический дух. Однако, судя по сценарию, этот ученый прежде был юным героем, который мог за ночь проскакать сто ли и в одиночку сразить тринадцать разбойничьих застав, но из-за случайности был вынужден запереть себя в четырех стенах кабинета.
Эта роль в сценарии не была ключевой: появившись несколько раз после знакомства с главным героем, персонаж погибал в середине сюжета от рук недругов протагониста. Спрятанная им перед смертью вещь сильно выручала главного героя, а тянувшаяся сквозь всё повествование скрытая сюжетная линия раскрывалась лишь в самом конце. Можно сказать, этот ученый оставался незабвенной белой луной в сердце главного героя.
Если сыграть такого персонажа блестяще, можно было вмиг покорить все соцсети одними нарезками, но при посредственной игре его неизбежно затмили бы другие герои с куда большим количеством экранного времени. Линь Цинхуэй заранее изучил этого персонажа и вовсе не счел его роль слишком маленькой — едва пробежав глазами текст, он сразу всё понял. Тщательно прокрутив сцену в голове, он уже через пять минут подал знак:
— Я готов. Можно мне стул?
Стоявший неподалеку сотрудник молча принес складной стул и поставил перед камерой.
Линь Цинхуэй небрежно сложал листок и сунул в рукав, а затем опустился на стул. Выпрямив спину и слегка опустив ресницы, он правой рукой сделал жест, будто сжимает винный бокал, а левую положил на бедро, словно придерживая что-то. Слегка наклонив голову, он прислушался к звукам, доносящимся от рассказчика.
Подыгрывающий сотрудник бесстрастным голосом произнес:
— Брат Е, какая встреча.
— Едва ли, — Линь Цинхуэй чуть покачал головой, возвращая взгляд к собеседнику. С первыми же словами стало заметно, что его дыхание сбилось, но он с трудом держался и продолжал: — Я ждал тебя.
Его тон звучал многозначительно. Он приподнял руку, мысленно салютуя кому-то в пустоту. Хотя в руке был всего лишь воображаемый маленький кубок, он держал его так неуверенно, что стоило приподнять его хоть на чуть-чуть, как приходилось опускать локоть, опираясь о стол для поддержки. И тут он внезапно крутанул запястье, подавшись корпусом чуть вперед, исполнив этот непринужденный жест с такой грацией, будто легким намеком хотел пошутить с главным героем.
— У брата Е слабое здоровье, лучше бы поменьше пить вина, — подхватил сотрудник.
— Вино — вещь прекрасная, — Линь Цинхуэй протянул бокал еще чуть вперед, чокнувшись с несуществующим собеседником за соседним столом, после чего с довольным видом вернул руку назад и медленно пригубил напиток, а уголки его глаз и губ озарились лукавой улыбкой.
— Впрочем, я знаю, что ты пришел не за вином.
Он опустил бокал и убрал руку — теперь его движение выглядело так, будто он держит в руках грелку для рук. Правой рукой он снова прикоснулся к грелке, чтобы согреться, а левой вытащил из рукава тот самый листок бумаги и, зажав между кончиками пальцев, толкнул вперед. Из-за слабости в руке его запястье чуть дрогнуло, и листок, проскользнув совсем короткое расстояние, остановился.
Он постучал по бумаге длинными тонкими пальцами, отчего в тишине послышалось два едва слышных глухих звука, а на губах заиграла улыбка:
— Вот это — то, что тебе нужно.
Брови его чуть взлетели, а в глазах на миг промелькнул прежний юношеский задор.
— Брат Е, неужели твоей ране действительно никак не помочь? — второй режиссер решил подыграть лично.
Линь Цинхуэй покачал головой и ничего не ответил. Лишь убрав руку, он снова склонил голову к тому воображаемому рассказчику, словно призывая собеседника меньше говорить и больше слушать истории. Сам же он, похоже, страшно замерз: прижав левую руку к грелке, правой он поднял кувшин и тихо налил себе пару чар, после чего меланхолично затянул:
— Советую тебе опиваться вином допьяна каждый день, ведь вино не доходит до земли на могиле Лю Лин.
Его голос звучал тоскливо и с легкой насмешкой, а взгляд был опущен на винный кубок, скрывая истинные мысли.
Всего в этой сценке было пять реплик. Сыграв их, он на секунду замер в тишине, а затем встал и поклонился:
— Спасибо всем учителям, я закончил.
Второй режиссер кивнул и что-то зачеркал в блокноте. Сидящая слева от него женщина восторженно блестела глазами и, с нетерпением глядя на парня, расплылась в широкой улыбке, когда их взгляды встретились.
Сделав еще пару помарок, второй режиссер покосился на женщину справа. Они обменялись взглядами, и та, пристально поразглядывав Линь Цинхуэя еще пару секунд, вытащила со стола другой лист:
— Попробуй это.
Линь Цинхуэй не понял, в чем дело, но послушно взял бумагу и вчитался. Оказалось, это был другой персонаж, куда более заметный — судя по всему, третий по значимости мужской персонаж в истории. Внутри у него всё сжалось: ранее он слышал, что роли главного героя и ключевых персонажей уже распределены, а его собственной целью на сегодня было прожить хотя бы десять серий, поэтому он делал упор на второстепенные роли из середины сюжета. Эта же роль тянулась сквозь всё повествование от начала до конца.
Однако за время работы со сценарием он успел отлично изучить этого персонажа. Это был младший соратник главного героя по секте, обладающий непревзойденным искусством владения мечом. Вечно одетый в черное, угрюмый и замкнутый, он удостаивал разговорами лишь главного героя, который опекал его с малых лет. Будучи частью команды протагониста, он не привлекал к себе излишнего внимания: говорил мало, но язвил отменно, частенько ставя окружающих в тупик парочкой метких слов.
При этом финал его оказался самым трагичным. В детстве его семью вырезали из-за кланового руководства по мечу, но глава секты, решив, что мальчик ничего не помнит, забрал его на воспитание. Старейшина даже не подозревал, что тот помнил абсолютно всё, просто молча носил это в себе больше десятка лет. На людях он отправился в путешествие с соратником, но на деле уже давно сговорился с антагонистами, и тот самый книжник, которого Линь Цинхуэй только что изображал, погиб как раз по его наводке.
В конце концов он добился своего и убил учителя, но и сам погиб на глазах у главного героя. Перед смертью протагонист спросил его, было ли всё то время лишь игрой, но тот до самого конца хранил молчание и, рассмеявшись в голос, оборвал собственное ци, оставив брату по секте лишь ярко-алые брызги крови.
Это был крайне противоречивый персонаж, чей характер нравился далеко не всем. Читатели романа разделились на два лагеря: одни обожали его за искренность и страсть, другие ненавидели за нежелание объясняться и порожденные этим недомолвки, из-за чего вокруг него всегда кипели бурные споры. И сейчас Линь Цинхуэю предстояло сыграть сцену его противостояния с главным героем перед самой смертью.
Оставленный неподалеку стул пришелся как нельзя кстати — опершись о него, Линь Цинхуэй встал, держа меч обратным хватом и из последних сил удерживая равновесие. Его левая рука неподвижно повисла вдоль тела, словно была тяжело ранена.
Сотрудник зачитал реплику:
— Младший брат, неужели это вправду ты?
— Раз дошло до такого, неужели старший брат всё еще не понимает? — Линь Цинхуэй поднял взгляд, глядя прямо на воображаемого собеседника. Уголки его губ искривила безумная улыбка человека, не желающего раскаиваться, а в глазах полыхал огонь.
— И всё из-за руководства Кулань?
— Из-за руководства? — Линь Цинхуэй горько усмехнулся, вздернув подбородок. Его голос прозвучал надрывно и отчаянно, как крик кукушки, харкающей кровью, отчего у любого побежали бы мурашки. — Из-за тридцати семи жизней моей семьи Цзянь!
Он уже выбился из сил, и стоило этим словам сорваться с губ, как он едва не рухнул от нового приступа слабости, в последний момент успев опереться на стул. Его левая рука судорожно дернулась, но он тут же незаметно сжал ее в кулак и спрятал в рукав.
— Младший брат, ты...
Линь Цинхуэй оборвал его на полуслове. В его глазах по-прежнему бушевало пламя мести, но уголки губ тронула улыбка. Тихим голосом он произнес:
— Старший брат, ты хороший человек, но Кулань тебе не достанется.
Его тон был настолько глухим, что при малейшей невнимательности слова можно было и не расслышать. Но в этом полном разочаровании сквозило странное, тревожное чувство сожаления, заставляющее сердце замирать в предчувствии непоправимого. Даже равнодушный до этого сотрудник сделал шаг вперед и невольно протянул руку, будто желая остановить его.
Линь Цинхуэй замер на мгновение и выпрямился. В этом пробном отрывке было всего три реплики, и на этом прослушивание завершилось.
Женщина в дымчато-серой рубашке кивнула ему:
— Спасибо, можете идти и ждать результатов.
На ее лице по-прежнему не отражалось почти никаких эмоций. Второй режиссер снова уткнулся в свои записи, и лишь та женщина, что сидела слева, продолжала провожать Линь Цинхуэя сияющим взглядом.
Выйдя из комнаты для проб, Линь Цинхуэй почувствовал, как напряжение отпустило тело, и на него накатила волна чудовищной усталости. Эмоции в обеих сценах были совершенно разными, но одинаково сложными, а придумывать движения на ходу оказалось задачкой не из легких — он выложился без остатка. В комнате он даже не замечал этого, но стоило выйти, как нервы дали о себе знать: руки и ноги слегка дрожали от напряжения.
Он потер пальцы, стирая с ладоней холодный пот.
— Линь-гэ, как всё прошло? — подбежав к нему, Цзянь Юань отвела его в менее людную комнату отдыха и с улыбкой спровила.
Линь Цинхуэй кивнул, а затем покачал головой. Он впервые слышал, чтобы на пробах кому-то давали сразу две роли: то ли ему улыбнулась удача и удалось замахнуться на персонажа покруче, то ли второй режиссер остался недоволен обоими вариантами. К тому же женщина в дымчато-серой рубашке не давала ему покоя — судя по всему, она обладала еще большим влиянием, чем второй режиссер, но кем именно она являлась, оставалось загадкой.
http://bllate.org/book/36414/4522576
Готово:
