— Терпишь? — наконец заговорил Галан, и его низкий голос был полон ледяной насмешки.
Он поднял бокал, рассеянно покачивая в нем остатки вина, а в его льдисто-голубых глазах застыла стужа. — Они не просят тебя терпеть, они требуют подчинения. Какая нелепость!
— Мало того что нелепость, это же просто духовная кастрация.
Джошуа откинулся на спинку дивана и развел руками:
— По-моему, я всё понял. Женитьба приравнивается к подписанию кабального договора — о побеге можешь и не мечтать всю жизнь. Захочешь развлечься — падай на колени и вымаливай у главного мужа-инсектоида милости. Единственное, о чем можешь решать сам — это купить за деньги какого-нибудь раба, а потом собственными глазами смотреть, как главный муж-инсектоид в один прекрасный день решит от него избавиться, если у него испортится настроение. Прекрасная сделка, ничего не скажешь.
— Они не замок на брак вешают, они просто запирают трутня в клетку, отдают единственный ключ другому существу и желают приятного времяпрепровождения.
Все замолчали.
Хид всё это время молча слушал, не вмешиваясь в разговор.
Он опустил глаза, и его длинные ресницы отбросили тень на лицо.
Для него эти пункты звучали с каким-то жутко знакомым подтекстом.
Вынужденное исполнение обязанностей?
Его отправили успокаивать течку Алекса едва ли не в день совершеннолетия.
Брак, из которого невозможно уйти по собственной воле?
С того самого дня, как он переступил порог дома Ланкастеров в качестве мужа, он даже не помышлял о свободе ухода.
Главный муж-инсектоид решает всё?
Алекс, конечно, не говорил этого вслух, но разве не так он поступал?
Вся его жизнь уже давным-давно протекала по этому еще не принятому новому законопроекту.
Оказывается, он такой не один. Империя собиралась возвести всё, через что он прошел, в ранг системы, закрепить законодательно и обрушить на головы всех похожих на него сородичей.
Волна нелепого отчаяния и горечи подступила к самому горлу.
Он поднял бокал и сделал глоток: холодная и в то же время обжигающая жидкость обожгла горло, но не смогла заглушить поднявшуюся на дне души горькую волну.
— Этот законопроект не пройдет, — голос Галана прозвучал жестко и непреклонно, с рубящей уверенностью. — Верхняя палата сенаторов не согласится.
— Как раз наоборот, — холодно разрушил его иллюзии Херманн. — Это предложение было выдвинуто совместно несколькими влиятельными старыми аристократическими родами и военным ведомством. И предлог у них благовиднейший — ради будущего империи, ради повышения рождаемости высокородных трутней и укрепления социальной стабильности.
— Лицемерные ублюдки! — усмехнулся Джошуа, слегка качнув остатки вина в бокале. — Если говорить без прикрас, эти стариканы просто хотят держать нас под более жестким контролем и использовать как разменную монету для династических браков и укрепления собственного влияния. Ну а военные, ясное дело, мечтают о неиссякаемом притоке новобранцев-воинов высоких рангов.
— Ловко же они всё рассчитывают, — Джошуа опустил бокал, и на его красивом лице читалось чистое презрение. — Жаль только, я, Джошуа, рожден лишь для собственного удовольствия, а вовсе не для того, чтобы служить кому-то племенным жеребцом.
Мут поочередно посмотрел на каждого, а в конце перевел полный мольбы взгляд на Хида:
— Хид, а что ты думаешь по этому поводу?
Взоры остальных тут же устремились на него.
Хид поднял голову и встретился взглядом с четырьмя совершенно разными парами глаз.
Ледяное равнодушие Галана, пытливость Джошуа, тревога Мута и проницательная мудрость Херманна, словно видевшего всех насквозь.
Что он мог думать?
Его собственная жизнь изначально была фарсом. А теперь кто-то собирался выдать сценарий этого фарса на руки каждому сородичу — по экземпляру на брата.
Хид покачал головой и услышал собственный спокойный голос:
— Я не знаю.
Многозначительно произнес Херманн:
— Ты должен знать.
— Что ты имеешь в виду? — Хид нахмурился.
Уголки губ Херманна тронула едва заметная улыбка.
Четко и чеканя каждое слово, он произнес:
— Потому что первоначальным автором этого законопроекта является твой главный муж-инсектоид — сенатор Алекс Ланкастер.
Девичник Мута затянулся почти до семи часов вечера.
Стоило им выбраться из шумного бара на прохладный вечерний воздух, как все мгновенно протрезвели.
По сравнению с тяжелой темой, поднятой Херманном, предстоящая свадьба Мута была главным событием сегодняшнего вечера.
Перед уходом Галан на редкость обошелся без ледяного выражения лица и хлопнул Мута по плечу в знак поздравления. Джошуа же сунул Муту в руки изящно упакованную коробочку, многозначительно подмигнув и назвав ее свадебным подарком, отчего Мут вспыхнул до корней волос и растерянно засуетился. Херманн крепко обнял Мута, шепнул пару фраз на ухо, а затем отстранился с улыбкой:
— Будьте счастливы.
Хид стоял чуть в стороне, с легкой улыбкой наблюдая за ними со смутным предчувствием в душе.
Все стали расходиться, но Мут поспешно догнал Хида и настоял на том, чтобы проводить его до площадки для флаеров.
Они шли плечом к плечу, а разноцветные неоновые огни отбрасывали на них бегущие тени.
Мут несколько раз пытался заговорить, но слова застревали в горле, и в конце концов он все-таки не выдержал:
— Слушай... Хид, — он потрепал свои короткие рыжие волосы, заметно нервничая. — Ты не принимай слова Херманна близко к сердцу. Я понятия не имел, что он вдруг заведет разговор об этом законопроекте... и упомянет твоего...
Он не стал произносить это имя вслух, но оба прекрасно понимали, о ком шла речь.
Хид повернул к нему голову, и его янтарные глаза казались особенно мягкими в наступающих сумерках.
— Я знаю, Мут. Ты здесь ни при чем, — его голос звучал ровно. — Херманн просто высказывал свое мнение, разве нет?
Хид слегка улыбнулся:
— Мы же друзья, а друзьям не стоит придавать значения таким вещам.
Мут на мгновение замер, после чего его глаза просияли, а от избытка чувств голос даже чуть повысился:
— Конечно!
— Я никогда не забуду, как в школе меня дразнили старшекурсники, а ты вышел вперед и защитил меня.
Он улыбнулся, и на его лице промелькнула ностальгия:
— Ты тогда был невероятно крут, всего пары минут хватило, чтобы распугать их. Ты был таким умным и красивым, по всем предметам шел первым в школе. Хотя ты вечно молчал, все втайне восхищались тобой. И я тоже! Даже если ты перестанешь считать меня другом в будущем, для меня ты навсегда останешься лучшим другом.
Мут замолчал на секунду, и тон его стал предельно серьезным:
— Я хочу, чтобы ты был счастлив, Хид. Правда.
Хид слегка опешил.
Тот эпизод давно стерся в памяти.
Он помнил лишь какого-то рыжего малыша, вечно пугливо плетущегося позади остальных. Из-за задержки развития тот был заметно мельче сверстников-трутней, а потому постоянно становился мишенью для насмешек и издевок. Кажется, он помог пару раз просто походя, прогнав эту компанию бездельников. Для него это было пустяковым делом, крошечным эпизодом, давно задвинутым в дальний угол памяти.
Кто бы мог подумать, что этот малыш помнит всё до сих пор.
Хрупкий заплаканный силуэт из воспоминаний слился воедино с искренне переживающим за него юношей, стоящим перед глазами. Самая нежная струна в душе Хида тихонько зазвенела. Твердая корка, окутывавшая его и заставлявшая относиться ко всему на свете холодно и отстраненно, треснула, пропустив крошечную щелочку.
Холод в глазах Хида немного растаял, а уголки губ изогнулись в едва заметной, но теплой и искренней улыбке:
— Мут, ты тоже мой дорогой друг.
Будто получив высшую награду в мире, Мут расплылся в детской улыбке, резко распахнул объятия и крепко прижал Хида к груди с такой силой, что тому пришлось сделать полшага назад, чтобы удержать равновесие.
Хид на мгновение напрягся всем телом, но тут же расслабился и похлопал Мута по худой спине.
— Как бы то ни было, заводить разговор на эту тему в подобной обстановке было крайне бестактно с его стороны, — вздохнув, Мут снова заговорил о Херманне, и его милое лицо выразило неожиданную для него зрелость и рассудительность. — Он пытался использовать тебя, чтобы повлиять на сенатора Алекса. Политика — слишком грязная вещь, трутней вообще нельзя в нее втягивать, пусть об этих гадостях голова болит у воинов.
Хид остановился, повернулся к нему полуоборотом и посмотрел прямо в глаза:
— Нет, Мут. Трутням тоже нужно интересоваться политикой. Если даже мы сами не станем заботиться о собственном положении, неужели останется надеяться, что воины начнут добровольно выбивать нам права?
— То есть ты хочешь сказать, что готов помочь Херманну? — глаза Мута вспыхнули, а в голосе прорезалось явное воодушевление.
Хид спокойно покачал головой:
— Я восхищаюсь такими бойцами, как Херманн, но, к сожалению, боюсь, что разочарую его. Он переоценивает меня, вернее, переоценивает мое влияние на Алекса.
— Алекс ставит карьеру превыше всего, — с легкой небрежностью произнес Хид. — Если я заведу об этом разговор дома, он, пожалуй, выслушает меня с предельной серьезностью, похвалит за интерес к общественной жизни, а потом спросит, что я хочу на ужин. В подобных вопросах он никогда никого не слушает.
Мут приоткрыл рот, и весь его энтузиазм моментально увял.
Хид протянул руку и похлопал его по плечу:
— У Херманна свои принципы, и его нельзя винить. Но Мут, тебя это волнует еще меньше. — Он убрал руку, и его лицо вновь смягчилось. — Не тащи чужие войны себе в душу. Твоя главная задача сейчас — готовиться к роли новобрачного.
Глядя на стоящего перед ним молодого трутня, в чьих глазах еще играли детские искорки перед вступлением в брак, он неожиданно для самого себя задал вопрос:
— Ты сейчас... счастлив?
Вопрос, похоже, застал Мута врасплох. Тот на секунду замер, а затем расцвел такой яркой и смущенной улыбкой, что его короткие рыжие волосы качнулись под вечерним ветерком.
Посмотрев на Хида, он согласно и тяжело кивнул:
— Да! Я... я очень счастлив!
— Мой главный муж-инсектоид, Фабио — моя первая любовь, — в голосе Мута пробивалась неукротимая сладость и гордость. — Мы выросли вместе. Пусть у него невысокий ранг и самое обычное происхождение, но мы любим друг друга.
— Отец-самец и отец-самка сначала были против, считали, что Фабио мне не ровня. Но я сказал им, что буду счастлив только рядом с ним, — он потер щеку. — В конце концов они уступили. Сказали, лишь бы я был счастлив.
— Мы вот-вот сыграем свадьбу, — при этих словах глаза Мута засияли так, будто в них отразились звезды. — Я знаю, все эти законы, о которых говорил Херманн, звучат жутко, превращая брак в тюрьму. Но рядом с Фабио я ни капельки не боюсь. Потому что я знаю — Фабио будет заботиться обо мне всю жизнь.
http://bllate.org/book/36372/4517467
Готово:
