Даже если бы Чжоу Яньчжао изменило зрение и существовала ничтожно малая вероятность того, что Хун Чэньюй на самом деле является обладающим глубоким уровнем культивации и вернувшимся к истинной простоте демоническим практиком Стадии Великой Колесницы, его не должно было бросать в дрожь при одном лишь виде истинного облика.
В свете свечей черная змея положила голову на ладонь Куан Ланьшэна, вид у нее был послушный, и убийственного намерения по отношению к Чжоу Яньчжао она не испытывала.
Но Чжоу Яньчжао все равно было не по себе от жуткого страха.
Черная змея, казалось, наслаждалась тем, как Куан Ланьшэн ее гладит, ее круглые глаза почти превратились в щелочки, источая улыбку; ослепительно острые клыки смутно вырисовывались в деснах, осторожно обнажая кончики и лаская кожу мужчины...
Чжоу Яньчжао глубоко вздохнул, еще раз глубоко вздохнул и снова глубоко вздохнул, в конце концов сдержавшись и не издав крика и не сбежав в панике, как Се Чанъань, а затем постарался придать голосу ровное звучание:
— Хозяин Хун?
Черная змея понимала человеческую речь и не стала больше предаваться жажде тепла своего любимого. Она подняла голову, глядя на Чжоу Яньчжао, ее хвост за спиной покачивался, а во рту мелькал и раздвоенный розовый язык.
Она издала тот же голос, что и у Хун Чэньюя:
— Ты что, выпил все вино? Ну как, вкусное?
В тоне звучали легкие нотки ожидания и неукротимая живость.
У Чжоу Яньчжао от увиденного онемела макушка, однако он не смел не ответить на вопрос черной змеи:
— Большое спасибо хозяину за угощение, вино очень вкусное.
Он снова потер переносицу:
— Просто это вино и впрямь до того вкусное, что я, кажется, опьянел.
Иначе с чего бы ему мерещились столь нелепые галлюцинации?
Черная змея протянула о, уперлась хвостом в подбородок и на мгновение задумалась, прежде чем ответить:
— Я подумал, что осенняя ночь холодна и сыра, а вы — ученики и друзья братца Маньтоу, так что нельзя проявлять неуважение, поэтому и подогрел вино, чтобы вы отведали. Только вот у подогретого вина есть один изъян: от него легко опьянеть, вот ты и опьянел.
Она снова описала кончиком хвоста круг в воздухе и указала в определенном направлении:
— В главном зале всегда наготове холодное вино для гостей, которые не пьют горячие напитки, оно также хорошо бодрит. Все кувшины стоят у стены, сам нальешь или мне сделать?
Чжоу Яньчжао:
— Я сам.
У него уже не оставалось сил произнести хоть на одно слово больше, и он решительно не осмеливался смотреть, как черная змея вытворяет что-то еще.
Холодное вино обожгло горло.
Чжоу Яньчжао снова открыл зажмуренные глаза.
Хун Чэньюй оставался прежним Хун Чэньюем: подперев голову рукой, он лежал на столе, бессмысленно глядя перед собой ясным взглядом.
Куан Ланьшэн сидел с прямой осанкой, но при этом играл с волосами Хун Чэньюя, его одеждой и мягкой плотью на плечах и шее.
Эта картина по-прежнему оставалась тяжелым испытанием для глаз, но после той духовной порчи, которую принесла черная змея, Чжоу Яньчжао решил, что это он еще стерпит.
Начав беседу с вина, Чжоу Яньчжао продолжил плести свою историю гораздо глаже:
— Вино хозяина Хуна очень вкусное, оно даже заставило меня вспомнить о матушке. При жизни она тоже любила варить вино и пить его, только вот она скончалась много лет назад, и теперь ее не сыскать даже во сне. А изысканное вино хозяина Хуна подобно нектару и амброзии, оно заставляет человека чувствовать себя так, будто он попал в обитель богов, на душе становится легко и радостно, словно я снова увидел ее лик, спасибо тебе.
В словах Чжоу Яньчжао была и правда, и ложь.
Наполовину это было лестью в адрес любовника молодого господина Дворца Блаженства, а наполовину — искренней благодарностью за то, что в этой чаше и впрямь чувствовался аромат материнского вина, позволившая ему вновь ощутить редкие счастливые минуты юности.
Возможно, Хун Чэньюй понял лесть Чжоу Яньчжао, а возможно, и нет.
Он лишь легко усмехнулся, словно остался доволен:
— Если нравится, заходи почаще, с тебя я могу не брать денег.
Хун Чэньюй пристально уставился на стоявшего перед ним практика Стадии Закладывания Основы.
Этот маньтоу был слишком слаб, поэтому он не скрывал своей ауры, излучая всем телом ненавистный Хуну Чэньюю запах культиваторов.
Но Фэн Маньлоу был его самым любимым маньтоу, Чжоу Яньчжао был другом Фэн Маньлоу, к тому же он расхваливал сваренное им вино и оказался хорошим ребенком, любящим своих родителей.
Хун Чэньюй решил, что станет относиться к Чжоу Яньчжао капельку лучше и даже согласен приветствовать его как гостя.
Разве смел Чжоу Яньчжао после этого снова пить вино Хун Чэньюя? Он поспешно открестился:
— Больше не надо, — а затем продолжил: — Возвращаясь к моей матушке... Она была умной женщиной и пользовалась огромной благосклонностью патриарха нашей секты, однако погибла как раз во время прорыва, а мой дядя вступил в сговор с чужаками и отнял семейное дело!
Произнося слова о давней душевной ране, юноша еще сильнее стиснул зубы:
— Я не слишком хорошо знаком с теми чужеземными практиками, но я уверен, что они до сих пор поддерживают связь с моим дядей и определенно что-то замышляют. Смерть матушки не была случайностью, это точно связано с ними!
Выплеснув копившуюся долгое время ненависть, Чжоу Яньчжао почувствовал, как с плеч рухнул тяжелый валун, и все тело наполнилось легкостью. Он ударил себя кулаком в грудь, и боль убедила его в том, что он все еще бодрствует и больше не находится в плену галлюцинаций.
Пережив за последние дни и побег, и угрозы, и высказав разом столько слов, Чжоу Яньчжао наконец осознал, что смертельно устал и ему нужно передохнуть.
Куан Ланьшэн вовремя прервал молчание, пока Чжоу Яньчжао отдыхал:
— Неудивительно, что госпожа Чжоу Лин любила коллекционировать винную утварь, оказывается, у нее был такой изысканный вкус. Если бы ваша матушка была жива, возможно, они с Сяо Юйэром стали бы друзьями на зависть годам.
С этими словами на столе появился глиняный окарина размером с кулак.
— Человек уже ушел из жизни, и говорить о дружбе трудно, но эта вещь вполне может послужить заменой вашей матушке при встрече со старым знакомцем.
Чжоу Яньчжао принял ее и, убедившись, что на окарине выбиты два иероглифа: Чжоу Лин, невольно изумился:
— Вы что, были знакомы с моей матерью?
Павильон Тяньинь был лишь второсортной демонической сектой в Цзянбэй, которая годилась лишь на то, чтобы тягаться с таким же слабым Монастырем Фамэнь. Его мать Чжоу Лин была прежней главой Павильона Тяньинь, но потерпела неудачу при попытке прорваться на Стадию Выхода из Тела и скончалась много лет назад. Откуда у Куан Ланьшэна взялся подарок от нее и как он смог с первого же взгляда узнать в нем сына Чжоу Лин?
Куан Ланьшэн не ответил, возвращая окарину законному владельцу, а его выражение лица было полуулыбкой-полунасмешкой.
В глазах Чжоу Яньчжао молодой и могущественный молодой господин становился все более непостижимым.
После этого Куан Ланьшэн перевел взгляд на вход в таверну, решив, что он уже достаточно поиздевался над Чжоу Яньчжао и пора переключиться на кого-нибудь другого.
Его голос звучал тихо, даже с мягкостью, не имевшей ничего общего с допросом, но этого было вполне достаточно, чтобы заставить притворяющегося монахом лодыря отказаться от своих попыток увильнуть от работы:
— Скажи-ка мне, братец Се, ты, изображая захлебнувшегося водой, отсиживаешься у входа в таверну и наслаждаешься покоем — это пустяки.
Но ты набросал целый ворох ветвей и камней прямо у входа в чужую таревну лишь ради гадания по цветам сливы, превратив землю в сплошной беспорядок, разве это дело?
Если ты не сможешь дать мне внятного объяснения, я-то, пожалуй, ничего не скажу, но вот Сяо Юйэр с тебя живого не слезет.
— Объяснение есть, прошу учителя не беспокоиться.
Маленький евнух, названный по имени великим евнухом, проворно перебирая ногами, вбежал в главный зал таверны, прижимая к груди свиток.
— Учитель, вы же знаете: старший брат сильнее меня и дольше моего пробул в городе Цанцзя; то, что знает он, неведомо мне, а все то, о чем знаем мы оба, он ведает куда полнее меня.
Поэтому этот скромный ученик и воспользовался камнями, ветвями и прочим, чтобы сделать расклад по методу Мейхуа Ишу и отыскать то, чего не знает старший брат, дабы восполнить пробел.
Куан Ланьшэн одобрительно кивнул.
Се Чанъань оказался сообразителен: похвалив Чжоу Яньчжао, он не забыл проявить благоразумие и в соответствии со своей ступенью культивации признать себя младшим сородичем Чжоу Яньчжао, да еще и искусно продемонстрировал старшему свои сильные стороны.
Однако Чжоу Яньчжао заметил неладное.
Он свирепо уставился на Се Чанъаня, а его кулаки издали хруст:
— Ты что, не пил вино хозяина Хуна?!
Вино Хун Чэньюя обладало невероятно сильным послевкусием, и он сам, будучи на Стадии Закладывания Основы, едва не опозорился от опьянения. Се Чанъань, находящийся лишь на Первом уровне Очищения Ци, выпив его, ни за что не смог бы сохранить силы для ясного гадания.
Се Чанъань сложил ладони у груди:
— Амитабха, не стоит принуждать к питию против воли, выпьешь — сойдешь с праведного пути.
Чжоу Яньчжао все понял: оказывается, опозорился он один-единственный!
Неудивительно, что этот человек смог заставить монахов постричься в монахи: он от природы скользкий и черносердечный, ему как раз полагалось есть ту чашу постной еды!
Словно не замечая гнева Чжоу Яньчжао, Се Чанъань поднял пожелтевший свиток в своей руке:
— Я нагадал, что эта картина, передававшаяся из поколения в поколение в моем роду, связана со всеми событиями в городе Цанцзя. Старший брат, не хочешь ли и ты взглянуть на нее парочкой глаз?
...
Кому нужна твоя картина.
Чжоу Яньчжао холодно фыркнул, поднялся на ноги и направился к выходу:
— Полдня просидел на дороге, гадая по цветам сливы, а после закончил — подмел ли ты за собой? Успел ли убрать брызги крови, которые оставил на дверных досках, спасаясь бегством? А трупы злых духов, преследовавших нас, ты прибрал?
Се Чанъань втянул голову в плечи, одним своим видом показывая, что нет.
Увидев это, Чжоу Яньчжао все понял без слов:
— Лентяй чертов, пойду приберусь сам.
У Хун Чэньюя во дворе вообще-то был колокол, но Чжоу Яньчжао из соображений приличия не смел соваться на задний двор, поэтому он просто вышел на улицу, набрал воды прямо из Реки Цанлань и только после этого принялся смывать кровавые пятна с дверных створок таверны.
Уйдя, он, естественно, не мог увидеть то, что было изображено на картине, из-за чего упустил шанс предать огласке некую эпохальную правду, зато сохранил себе жизнь.
Убедившись, что Чжоу Яньчжао действительно ушел, Се Чанъань развернул свиток перед Шэнь Юнем:
— Учитель, хозяин Хун, взгляните на картину.
В тусклом свете свечей свиток развернулся, являя взору портрет человека, искусно оформленный в рамку. Бумага выглядела глубокой древности, некогда белоснежная рисовая бумага сильно пожелтела, но, к счастью, рисунок все еще оставался четким.
Называть это портретом человека было не совсем верно: при ближайшем рассмотрении можно было заметить, что на картине изображена некая статуя с человеческим телом и змеиным хвостом, сделанная из неизвестного материала.
Статуя облачена в длинные одежды, ее черты лица расплывчаты — с трудом удавалось разглядеть лишь две дорожки слез на щеках. Верхняя часть туловища была выписана в свободной манере, не позволяя определить пол, а черный змеиный хвост обвивался кольцами. Вокруг статуи тоже кишмя кишели черные змеи, а в руках она прижимала к груди уродующие кольца змеи, кусающей собственный хвост, в форме знака бесконечности. Все это происходило посреди клубящегося пламени мертвенно-белого, фосфоресцирующего костяного цвета.
В цветовой гамме картины не было ничего, кроме белизны пламени и черноты статуи — лишь зрачки каждой из змей были тронуты золотым порошком, составляя единственный цвет на черно-белом полотне.
...
Когда Хун Чэньюй вышел из таверны с коробкой для еды, голубые каменные плиты у входа были вымыты до блеска, и в воздухе не осталось ни малейшего намека на запах крови. Что же до тел злых духов... они исчезли, но вряд ли их предал погребению Чжоу Яньчжао.
Чжоу Яньчжао все еще стоял у входа, опершись на метлу.
Почувствовав приближение Хун Чэньюя, он напустил на себя едва сдерживаемую улыбку:
— Хозяин Хун, не сочтите за труд посмеяться, у меня сейчас немного кружится голова, я посижу здесь чуток.
Хун Чэньюй тоже объяснил цель своего выхода:
— Братец Маньтоу и молодой господин Се досмотрели картину и снова принялись обсуждать всякие разности: то покупку кистей, туши и сладостей, то планы в свободное время отправиться на поиски того места, где была найдена древняя картина. Я ничего в этом не понимаю и не должен встревать, вот и вышел.
На самом деле Хун Чэньюй просто решил, что собранной им информации уже вполне достаточно, и не собирался тратить лишнее время в главном зале — у него было другое важное дело к Чжоу Яньчжао.
У божеств есть свои эгоистичные помыслы и собственнический инстинкт.
Когда Фэн Маньлоу уходил из дома, Хун Чэньюй еще мог использовать его одежду, чтобы свить гнездо и хоть как-то себя обмануть. Но в эту ночь Фэн Маньлоу находился прямо рядом с ним, и тем не менее их близость снова прервалась, да к тому же он еще долго беседовал с двумя никуда не годными сладкими маньтоу.
http://bllate.org/book/36232/4498891
Готово:
