Глава 45: Трудности Чжэнсина (часть 14)
Благодаря заботам Лу Гуаня, Сун Цяньчжи собрался быстро и тепло: натянул лисью шапку, укутал шею волчьим воротником и, выйдя во двор, глубоко вдохнул морозный воздух.
Утро выдалось славным. Первый золотистый луч солнца коснулся пушистого меха на его шапке.
Лу Гуань мягко улыбнулся, не сводя с него глаз.
Сун Цяньчжи лишь вопросительно вскинул брови.
Лу Гуань подошёл ближе, ласково взъерошил ему волосы и, помедлив секунду, запечатлел лёгкий поцелуй на переносице.
— Вылитый разбойничий атаман, — усмехнулся Лу Гуань. Он склонил голову набок, присматриваясь, и покачал головой: — Нет, всё-таки не похож. Скорее — похищенная атаманом молодая жена.
Сун Цяньчжи звонко рассмеялся и прыгнул вперёд, обхватив Лу Гуаня за шею. В груди его всколыхнулась волна безудержной нежности. Солнце медленно поднималось из-за спины Лу Гуаня, заливая двор золотом. Цяньчжи зарылся лицом в его шею, ластясь, словно кот. Лисья шапка соскользнула на землю; Лу Гуань, одной рукой прижимая любимого к себе, другой подобрал её и водрузил обратно.
Пока Сун Цяньчжи ходил за матерью, Чжоу Ваньсинь, Лу Гуань руководил немногими оставшимися в поместье слугами, грузившими пожитки на повозку. Вещей набралось немного, разве что Сун Цяньчжи прихватил с собой целый ящик книг.
Зато сундуков с одеждой оказалось аж пять штук. Всех слуг взять с собой они не могли, но четырём сопровождающим служанкам и паре верных телохранителей тоже требовалось во что-то переодеваться. Ещё один ящик целиком занимали чайные принадлежности и утварь для умывания. Сам Лу Гуань привык путешествовать налегке, поэтому разглядывал этот багаж с искренним любопытством: аккуратно сложенные жаровни, чайники, бамбуковые венчики и стройные ряды оловянных баночек с чаем. Глаза разбегались от обилия изящных коробочек.
«Вот она, изысканная жизнь столичной знати», — невольно подумал он.
В итоге Сун Цяньчжи нанял в извозчичьей лавке ещё две просторные кареты. При оформлении он едва не подрался с какими-то чинушами — как выяснилось позже, из Министерства обороны.
На обратном пути Цяньчжи добродушно подшучивал над кучером, которого прислал Цинь Юйнин. Пусть подчинённые старого друга семьи и ворчали, дядя Цинь всё равно прислал повозку по первому зову.
Перед самым отъездом Сун Цяньчжи отправил слугу в переулок Уэ, чтобы передать семье Сюй Саня сто лянов серебром в ассигнациях.
К возвращению посыльного Цяньчжи как раз помогал матери подняться в карету. Чжоу Ваньсинь, утомлённая и слабая, куталась в розовый атласный плащ с капюшоном, расшитый бабочками, и тихонько прижималась к сыну.
Сун Цяньчжи планировал пересесть в следующую повозку к Лу Гуаню, оставив мать на попечение служанок. Но стоило ему подняться, как Чжоу Ваньсинь мягко перехватила его за руку.
Юноша улыбнулся и, сжав её пальцы в ответ, приоткрыл занавеску. Снаружи Лу Гуань как раз давал последние указания кучеру.
— Шуньцинь, — окликнул его Цяньчжи.
Лу Гуань поднял голову. Золотистый утренний свет мягко очертил его лицо, превратив глаза в два чистейших янтарных камня.
— Мне нужно побыть с матерью. Пересядь в заднюю карету, не надо скакать верхом в такую стужу.
На щеках Лу Гуаня проступил едва заметный румянец. Он негромко угукнул и подошёл вплотную к дверце.
Сун Цяньчжи смотрел на него с нежностью, сожалея, что при свидетелях не может сделать ничего большего.
Но Лу Гуань неожиданно прижал два сложенных пальца к собственным губам, а затем коснулся ими губ Цяньчжи. Его пальцы задержались на секунду, даря мимолётное тепло. Лу Гуань лукаво улыбнулся, отвёл взгляд и, не оборачиваясь, направился к карете позади.
Сун Цяньчжи опустился на сиденье, чувствуя, как лицо заливает густой румянец. Он робко покосился на мать.
Встретившись с ней взглядом, он смутился ещё сильнее и едва слышно выдохнул:
— Матушка...
— Кто это был? — слабо спросила Чжоу Ваньсинь. — Твой близкий друг?
Поначалу Сун Цяньчжи не собирался откровенничать, но, заметив, что матушка держится бодро, заколебался. Карета тронулась, мерно покачиваясь на ухабах дорог. Юноша то и дело бросал на мать нерешительные взгляды, не зная, с чего начать.
Служанка бережно подложила под спину Чжоу Ваньсинь мягкую подушку. Пожилая женщина не выпускала ладонь сына из своей руки, ласково всматриваясь в его черты. Вдруг она тихонько рассмеялась, тут же зашедшись в лёгком кашле. От этой мягкой улыбки её бледное лицо словно озарилось изнутри, являя миру следы той ослепительной красоты, которой она славилась в юности.
— Шуньцинь — это его второе имя? Как оно пишется? — прервала молчание Чжоу Ваньсинь.
Сун Цяньчжи аккуратно вывел пальцем иероглифы на её ладони и постарался ответить как можно непринуждённее:
— Он мой коллега по Департаменту архивов. И мой непосредственный начальник.
Чжоу Ваньсинь снова зашлась кашлем, отчего её пальцы покрылись испариной. Сун Цяньчжи жестом попросил у служанки чистый платок, бережно раскрыл ладонь матери и вытер её досуха.
— Вы очень близки? — спросила она.
— Он очень заботится обо мне, — с теплотой в голосе отозвался Цяньчжи.
— Вот как?
И тогда Сун Цяньчжи принялся увлечённо рассказывать о приключениях в Жунчжоу. Свои постоянные балансирования на грани жизни и смерти он описывал вскользь, как нечто незначительное, но всё же упомянул — исключительно ради того, чтобы подчеркнуть, как преданно оберегал его этот командир. Мол, не будь рядом Шуньциня, кости его давно бы сгнили в чужой земле.
Дойдя до весёлых моментов, он во всех красках расписал наваристую кислую рыбу, которой их угощал старец Хуан в Жунчжоу.
— Обитатель песчаных отмелей... — негромко прокашляла Чжоу Ваньсинь. — Я не пробовала эту рыбу уже много лет.
Сун Цяньчжи искренне удивился:
— Матушка знает этот вкус?
В их поместье подобную простую еду никогда не подавали, значит, она лакомилась ею в юности, во время редких побегов из дома. Знатным барышням не полагалось покидать девичьи покои, но Цяньчжи не раз слышал от вдовствующей императрицы Чжоу туманные намёки на их былые проказы. Дочери великого наставника частенько переодевались в мужское платье и ускользали в город. Тётушка Чжоу неплохо владела боевыми искусствами, и когда она брала младшую сестру с собой, их строгий отец закрывал на это глаза.
Именно поэтому легендарные подвиги тётушки, сопровождавшей покойного императора в военных походах, никогда не казались Сун Цяньчжи чем-то из ряда вон выходящим.
— Я не просто пробовала её. Кислую похлёбку, о которой ты рассказываешь, я и сама умею варить, — взгляд Чжоу Ваньсинь затуманился, устремляясь в неведомую даль былого. Нахлынувшие воспоминания заставили её умолкнуть.
Сун Цяньчжи не стал нарушать её покой расспросами.
Очнувшись от раздумий, Чжоу Ваньсинь спросила:
— Слышала, грядёт война с Хэйди. Что происходит на самом деле?
Сун Цяньчжи ненадолго задумался, подбирая слова:
— Помнишь ли ты, матушка, как несколько лет назад тётушку пытались отравить? Она тогда едва выкарабкалась.
— Помню. Говорили, за этим стоял первый принц?
Чжоу Ваньсинь, годами прикованная к постели болезнью, помнила события прошлого смутно. Хоть Фу Минмао впоследствии и разжаловали в простолюдины, для неё он оставался старшим сыном покойного императора — этого факта никакие указы изменить не могли. Впрочем, подобного мнения придерживалось большинство жителей Великой Чу.
— Теперь Фу Минмао вернулся, — помрачнел Цяньчжи. — Его дядя по материнской линии поднял мятеж и пропустил войска Хэйди через переправу Байминь. Они прорвали оборону в устье ущелья Фэнпин. Перед моим отъездом восточные рубежи Мэнчжоу уже пали. Как только мы прибудем в Ханчжоу, мне нужно немедленно встретиться с канцлером Ли. Пусть он просит Его Величество перебросить часть сил армии усмирения севера в Мэнчжоу на подмогу.
— Значит, дело не терпит отлагательств?
— Ханчжоу совсем близко, день-другой погоды не сделают.
Чжоу Ваньсинь выпустила руку сына. Перед её глазами на мгновение всё поплыло, но через пару вздохов пелена рассеялась. Она строго нахмурилась:
— Государственные дела превыше всего. Как только доставишь нас на постоялый двор, вы с твоим командиром должны оседлать лошадей и мчаться в Ханчжоу. Вам следовало уехать ещё прошлым вечером! Почему ты промолчал? Я думала, ты повзрослел и набрался ума, а ты всё такой же ветреный ребёнок.
Сун Цяньчжи уже сбился со счёта, сколько раз матушка спроваживала его обратно на службу в Департамент архивов. Её любимой фразой всегда было: «Иди занимайся делами, со мной всё хорошо». От этих воспоминаний у него защемило в носу, а к глазам подступили слёзы.
— Что, матушка напрасно тебя отругала? Обиделся? — Чжоу Ваньсинь и сердилась, и умилялась одновременно: стоило сказать ему слово поперёк, как он уже готов был расплакаться.
Она с трудом приподнялась и прижала сына к груди. Он давно вырос, и её слабых сил едва хватало, чтобы обнять его. Нежно погладив Цяньчжи по уху, она тихо, отрешённо прошептала:
— Помню, каким крохотным ты был. Лежал у меня на руках, никогда не капризничал, целыми днями вёл себя смирно. А года в три или четыре у тебя уже прорезался характер — ни на кого и смотреть не желал, только за наследным принцем хвостиком ходил, всё просился поиграть. Вы ведь так любили друг друга... Кто бы мог подумать...
— Матушка... — тихо позвал Цяньчжи, прерывая её, чтобы не бередить старые раны.
На бледных губах Чжоу Ваньсинь промелькнула грустная, полная невыразимой тоски улыбка.
— Человек приходит из небытия и уходит в небытие. Но суть жизни и смерти не постичь, пока не наступит твой последний час.
Сердце Сун Цяньчжи сжалось от боли. Пытаясь отвлечь её, он обнял мать за талию и, словно в детстве, ласково заглянул в глаза:
— Раз матушка так любит детей, обещаю: когда у меня родятся сыновья и дочери, они ни на шаг от тебя не отойдут.
Чжоу Ваньсинь заправила непослушный завиток у его уха и улыбнулась:
— И у тебя в детстве эти вихры никак не желали лежать смирно. А насчёт детей... На самом деле я их терпеть не могу.
Сун Цяньчжи как раз раздумывал о том, что если они с Лу Гуанем проведут вместе всю жизнь, то родных детей у них не будет — придётся усыновить кого-нибудь из родни. Впрочем, загадывать так далеко не стоило. Но признание матери застало его врасплох. Когда-то давно Чжоу Ваньсинь с превеликим трудом забеременела в третий раз. Берегла себя как зеницу ока, но ребёнка удержать не смогла. Та потеря буквально расколола её душу на части, которые врачи с трудом склеили обратно. Все эти годы Цяньчжи свято верил, что матушка обожает малышей.
— Но ведь женщине положено иметь детей, иначе это как-то странно, не находишь? — с детским упрямством добавила она, слегка надув губы.
Сун Цяньчжи промолчал, захлестнутый внезапной волной щемящей вины. Почему он раньше не замечал, сколько в его матери скрыто жизни, простых и тёплых желаний? Он и понятия не имел, что она умеет готовить деревенскую похлёбку из Жунчжоу.
— Я лишь не хочу, чтобы после моего ухода ты остался совсем один в этом холодном мире, — тихо закончила она.
Цяньчжи нахмурился и крепче прижал её к себе, пряча лицо:
— Не смей так говорить! Если ещё раз скажешь подобное, я...
— Перестанешь со мной разговаривать? — не удержалась от слабой усмешки Чжоу Ваньсинь.
Служанка, едва сдерживавшая слёзы, тоже невольно прыснула в кулак.
Но на душе у Сун Цяньчжи было беспросветно тяжело.
Чжоу Ваньсинь едва слышно прошептала:
— Если рядом с тобой будет верный человек, моё сердце успокоится.
Её слегка влажные пальцы скользнули от его уха к щеке. Она прищурилась, и её сознание вновь затуманилось. Ей казалось невероятным, что этот крошечный, слабенький комочек, когда-то лежавший у неё на груди, вырос в сильного мужчину, способного защитить её от любых невзгод.
Признание готово было сорваться с его губ. Цяньчжи поднял голову, намереваясь открыто рассказать о своих отношениях с Лу Гуанем, но осёкся: матушка уже спала, прикрыв веки.
У него внутри всё похолодело. Он порывисто протянул руку к её лицу, проверяя дыхание. Лишь ощутив слабое, но ровное тепло, юноша с облегчением выдохнул, почувствовав, как по спине струится холодный пот.
Убедившись, что мать просто уснула, Сун Цяньчжи бережно уложил её поудобнее. Он долго сидел рядом, хмуро глядя в пустоту, после чего велел кучеру остановить повозку и вышел наружу.
В следующей карете всё пространство занимал огромный сундук. Лу Гуань устроил временное ложе прямо на нём: голова и плечи покоились на мягком валике, тело вытянулось на крышке, руки были скрещены на груди. Едва экипаж остановился, он мгновенно открыл глаза, но подниматься не спешил.
Карета вскоре снова тронулась, так что у него отпала всякая необходимость вставать.
Сун Цяньчжи бесшумно проскользнул внутрь, навалился сверху и без лишних церемоний зажал ему нос.
Спустя пару мгновений Лу Гуань приоткрыл рот, чтобы сделать вдох.
Но Цяньчжи тут же перехватил инициативу и свободной рукой крепко сжал его губы.
Лу Гуань честно терпел, сколько мог, но в конце концов сдался и уставился на озорника. Заметив, что у Цяньчжи подозрительно покраснели глаза, он хотел было спросить, что стряслось, да только крепкая хватка лишала его возможности произнести хоть слово.
Наконец Цяньчжи сжалился и убрал руки. Лу Гуань шумно, со свистом выдохнул, судорожно глотая воздух ртом, словно кузнечный мех.
Сун Цяньчжи со смехом покатился со своей импровизированной постели, но Лу Гуань ловко перехватил его и усадил к себе на колени. Сам он продолжал лежать, глядя на юношу тёплыми, сияющими глазами. Все тревожные вопросы мгновенно выветрились у него из головы.
— Если бы я не отпустил тебя, ты бы задохнулся, — отсмеявшись, Цяньчжи легонько щёлкнул его по носу.
— И не подумал бы, — уверенно отозвался Лу Гуань.
— Это ещё почему? Неужто ты постиг тайное искусство задержки дыхания?
Лу Гуань искренне озадачился:
— Какое ещё искусство?
— Ну, предание такое есть. Говорят, можно замереть, словно черепаха, и почти не дышать. Понятно, что совсем без воздуха умереть немудрено, но продержаться без единого вдоха получается гораздо дольше обычного.
— И зачем это нужно?
— Как зачем? Если под водой прячешься или в засаде врага выслеживаешь — затаишься, и тебя никто не заметит. Жизнь себе спасёшь. А ещё с его помощью можно притвориться мёртвым.
В глазах Лу Гуаня блеснул живой интерес.
— И как ему обучиться?
Сун Цяньчжи шутливо закатил глаза:
— Это же тайная тайн! Знай я этот секрет, давно бы ушёл в глухие горы отшельничать, и всякий встречный величал бы меня великим мастером.
Лу Гуань тепло улыбнулся и коснулся его щеки. Ему до безумия нравилось гладить нежную кожу Цяньчжи — ласкать его лицо, проводить ладонью по шее.
Цяньчжи поцеловал его в ответ и тихо вздохнул.
Лу Гуань привлёк его к себе, пытаясь устроиться на узкой лавке кареты. Места было так мало, что при малейшем движении они рисковали свалиться. Проход между сиденьем и громоздким сундуком едва превышал ширину двух ладоней, так что устраиваться им пришлось с величайшей осторожностью, балансируя на самом краю.
— Лекарь сказал, если матушка благополучно переживёт зиму, то с приходом весны её недуг отступит, — негромко произнёс Цяньчжи.
Лу Гуань нежно коснулся губами его уха и глухо отозвался:
— Обязательно поправится.
— Как только ей станет лучше, я всё ей расскажу. О нас с тобой. А тебе придётся поднести ей чашу чая и со всей почтительностью отвесить три земных поклона.
Лу Гуань мгновенно оцепенел.
— Что, не хочешь кланяться? — Цяньчжи с подозрением прищурился.
— Отчего же, поклонюсь. Раз ты велишь — хоть расшибусь.
Сун Цяньчжи фыркнул:
— Родить наследника ты мне всё равно не сможешь, так неужто пара поклонов моей матушке — слишком высокая плата?
— Да поклонюсь я, поклонюсь. Разве я спорю?
Цяньчжи демонстративно отвернулся, сохраняя молчание.
Лу Гуань не на шутку встревожился и затараторил:
— Хочешь, прямо сейчас пойду и поклонюсь? Как скажешь, так и сделаю, хоть сотню раз лбом о землю приложусь!
Сун Цяньчжи покатился со смеху. Лу Гуань на мгновение опешил, а сообразив, что его попросту разыграли, шумно вздохнул. Из-за тесноты Цяньчжи даже не мог как следует подразнить его и лишь содрогался от беззвучного хохота. Не говоря ни слова, Лу Гуань подхватил его под мышки, подмял под себя и бесцеремонно заткнул ему рот поцелуем.
Но грубый напор быстро сменился щемящей нежностью. Лу Гуань упёрся ладонью в край лавки, надёжно удерживая Цяньчжи, чтобы тот не соскользнул на пол.
В полумраке кареты бледная кожа Цяньчжи казалась почти прозрачной, а покрасневшие глаза выдавали недавнее волнение. Их горячее дыхание смешалось. Поначалу поцелуй напоминал схватку двух молодых хищников, делящих территорию: Цяньчжи попытался перехватить инициативу, но лишь больно прикусил язык и в конце концов сдался, послушно раскрывая губы навстречу чужому напору. Лу Гуань целовал его жадно, бесстыдно, тяжело дыша и крепко сжимая его талию сильными ладонями.
Когда они наконец оторвались друг от друга, оба были мокрыми от пота.
Увы, зайти дальше в этой крошечной карете они не могли. Мало того, что было чертовски неудобно, так ещё и Чжоу Ваньсинь могла проснуться в любой момент. Оказаться застигнутыми на горячем было бы верхом позора.
Сун Цяньчжи подремал немного, уткнувшись Лу Гуаню в грудь, после чего велел остановить экипаж и вернулся в карету матери.
Сумерки сгустились, когда Чжоу Ваньсинь наконец пришла в себя. Приняв лекарство, она внезапно вспомнила о государственном долге и вновь настойчиво велела сыну и Лу Гуаню скакать вперёд. Сун Цяньчжи не посмел перечить воле матери. Убедившись, что её благополучно устроили на ночлег в придорожной гостинице, и строго наказав слугам не спускать с неё глаз, он вместе с Лу Гуанем выбрал двух самых крепких коней. Даже не поужинав, прихватив лишь немного дорожных припасов, они растворились в ночной прохладе, держа путь на Ханчжоу.
http://bllate.org/book/36105/4946862
Готово:
