Поместье хоу Аньдина
Усадьба сияла огнями. Хоу Аньдин, отец Сун Цяньчжи, вопреки обыкновению, этим вечером оказался дома. Стоило ему завидеть сына — чье лицо на добрых семь долей из десяти повторяло черты его матери, супруги хоу, — как внутри у него невольно шевельнулся суеверный страх.
— Вернулся, — произнес хоу Аньдин. Ему уже перевалило за сорок, но держался он превосходно: аккуратная черная бородка, мягкие черты лица. Вот только сейчас под этой мягкостью сквозили неловкость и затаенная робость. — Не знал, в каком часу тебя ждать, потому и велел подавать ужин.
За столом уже сидели двое: тот самый «старший брат», которого Цяньчжи давеча встретил в обители Чжанцзин, и женщина в скромном, простом платье. При виде вошедшего она робко поднялась и тихо поприветствовала:
— Младший деверь...
«Брат» отложил палочки и радушно улыбнулся:
— А, вот и третий брат вернулся! Проголодался? Мой руки да садись с нами. Мы и сами только-только начали, кушанья почти не тронуты.
Сун Цяньчжи замер на пороге, не делая ни шага. На лице хоу Аньдина проступило раздражение. Он помрачнел и велел:
— Цяньчжи, проходи и садись.
Сун Цяньчжи холодно усмехнулся. Он медленно подошел. По правую руку от хоу Аньдина сидел его первенец. Отец жестом указал Цяньчжи на стул слева, но тот проигнорировал знак. Взяв у слуги пиалу и палочки, он уселся прямо напротив отца.
Хоу Аньдин мысленно выдохнул, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. С напускным дружелюбием он затараторил:
— Ну, налегай. Все твои любимые блюда. Тебя ведь сегодня государь жаловал в чертоги, потчевал праздничной кашей?
— Угу, — безучастно обронил Сун Цяньчжи. Брезгливо поворошив палочками еду, он подозвал слугу: — Это убрать. Разве можно есть из загаженной тарелки? И мясо в нарезке пусть переделают.
— Младший деверь, к этому блюду только сам хоу и прикоснулся один раз... Ничего страшного ведь... — робко подала голос женщина.
— Заменить! — отрезал Сун Цяньчжи, даже не взглянув на говорившую.
Хоу Аньдин и его старший сын потемнели от гнева.
— Сун Цяньчжи! — повысил голос хоу.
— Отец, — Сун Цяньчжи отложил палочки и уставился на родителя ледяным взглядом.
Внешне хоу Аньдин походил на утонченного книжника и славился при дворе кротким, покладистым нравом. До женитьбы он долгие годы ведал казной Министерства работ. На этой должности требовалось не просто сдавать безупречные отчеты о казенном строительстве, но и ухитряться урезать траты, дабы выкраивать серебро на взятки верхам и подачки низам. Будь он безвольным добряком, его давно бы сожрали без остатка.
Глубоко вздохнув, хоу постарался усмирить гнев и заговорил как можно мягче:
— Кто сегодня испортил тебе настроение на службе?
— Никто.
— Тогда с чего ты срываешь злобу на брате и невестке?
Сун Цяньчжи иронично вскинул бровь, пристально, с издевкой разглядывая отца:
— На каком еще брате?
— А это, по-твоему, кто?! — Хоу Аньдин ткнул пальцем в сторону старшего сына. Он побагровел. Презрительная мина Сун Цяньчжи ранила его самолюбие — точно так же на него косились высокомерные столичные сановники. Никто и никогда не считался с ним. С тех самых пор, как он взял в жены дочь семейства Чжоу, он так и не смог расправить плечи.
— Господин, младший деверь, умоляю, не надо гневаться, — попыталась утихомирить их женщина, торопливо подзывая слуг, чтобы те унесли тарелки.
— Ничего не менять! — Хоу Аньдин с размаху хлопнул палочками по столу. Маленький кубок опрокинулся, и вино хлынуло прямо на его подол. Не обращая внимания на пятно, он свирепо уставился на Сун Цяньчжи и взревел: — Брата родного признавать не желаешь?! Так, может, скоро и от отца отречешься?!
Он явно вознамерился согнуть строптивого сына и заставить его склонить голову. «Старший брат» сидел тише воды, ниже травы, сиротливо опустив голову, будто незаслуженно обиженное дитя. Лишь его супруга без умолку лепетала примирения, виновато косясь на Сун Цяньчжи, хотя заговорить с ним напрямую так и не решилась.
— Где бабушка? — невозмутимо спросил Сун Цяньчжи.
— Решил свести старуху в могилу?! — Хоу Аньдин стал пунцовым. Он ведь только сегодня божился престарелой матери, что самолично приструнит этого негодника. Если щенок сейчас побежит жаловаться старухе, это будет сокрушительный удар по его мужскому достоинству.
— Сегодня бабушка признала нового родственника, но меня почему-то никто не удосужился известить. Отец самолично рассылал приглашения старейшинам нашего клана... Но позвольте узнать, как старший брат войдет в семейный реестр, если вы даже не открыли родовую кумирню?
Услышав эти слова, хоу Аньдин так и просиял. Его, правда, укололо смутное сомнение — с чего бы вдруг его третий сын, привыкший помыкать всей столицей, так легко пошел на попятную? Долгие годы хоу лелеял надежду забрать госпожу Лу, которую содержал во внешнем поместье, и ввести ее в этот дом. Но близость законной супруги и сына к вдовствующей императрице Чжоу связывала его по рукам и ногам. «Неужели я сам себя накручивал? — подумал он. — Быть может, Цяньчжи вовсе не против старшего брата, да и его мать со временем смирится?»
Мать была права. Старик Чжоу испустил дух, и былое величие его клана обратилось в прах. Как ни крути, сын носит фамилию отца, а значит, он — плоть от плоти рода Сун.
— Ну, это дело не к спеху, сперва закончим с ужином, — благодушно заулыбался хоу Аньдин. Злость его испарилась, и он уже не возражал против замены блюд. Когда слуги принесли свежие кушанья, он даже выпил с сыном пару чарок.
Впрочем, угощение от новоявленного «братца» Сун Цяньчжи так и проигнорировал. Кое-как закончив трапезу, он поднялся из-за стола и обратился к захмелевшему, раскрасневшемуся от вина родителю:
— Отец, я навещу матушку.
Хоу Аньдин весело махнул рукой:
— Иди, иди. Твоя мать вечно о тебе сокрушается, и дня прожить без тебя не может.
Стоило Сун Цяньчжи переступить порог, как старший сын мгновенно перестал улыбаться.
— Отец, вы слишком уж перед ним лебезите, — недовольно процедил он.
Но хоу Аньдин лишь добродушно усмехнулся. Слегка стукнув палочкой по краю тарелки, он хмыкнул:
— То, что положено ему по праву, я должен отдать. Иначе то, что я приготовил для тебя, тебе вовек не достанется.
Старший сын не придал его словам особого значения. Проглотив кусок, он отложил палочки и вкрадчиво поинтересовался:
— А эту... госпожу Чжоу кто лечит? Снадобья готовит наш домашний лекарь или кто-то из дворца?
— Не твоего ума дело. Я сам обо всем позабочусь, — ответил хоу Аньдин, опрокидывая в рот еще одну чарку.
Сын нахмурился:
— Отец, поменьше бы вы пили. Матушке не нравится, когда вы возвращаетесь пьяным в стельку.
— Пустяки, я же от радости! — хмыкнул хоу. — Да и разве твоя мать посмеет выставить меня за порог?
Он прищурился. В его пьяной голове закопошились скабрезные мысли, а во взгляде промелькнула похотливая искра. Торопливо набив брюхо, он поднялся и велел запрягать экипаж.
***
— На улице идет снег? — слабо спросила Чжоу Ваньсинь, проглотив ложку горького отвара.
Она полулежала, опираясь на сильное плечо Сун Цяньчжи, и утомленно косилась на плотно затворенные ставни.
— Да, матушка. Нынешней зимой снегопады не утихают, — Сун Цяньчжи бережно промокнул платком уголок ее губ. — Но обильный снег сулит богатый урожай. В Астрономическом приказе говорят, это доброе знамение.
Чжоу Ваньсинь слабо, горько усмехнулась. Дыхание ее давалось с трудом, каждое слово требовало колоссальных усилий.
— Людям приятны лишь сладкие речи... Скажи правду — и станешь всем поперек горла.
В этой фразе крылся двойной смысл. Она лихорадочно покраснела. Сжав пальцами рукав сына, она тихо спросила:
— Как там простой люд в столице? Держатся?
— В черте города все спокойно, — мягко ответил Цяньчжи. — Но в окрестных деревнях и уездах люди сильно страдают от холода. До наступления Нового года Министерство финансов обяжет местные управы раздать беднякам казенный уголь для растопки.
Чжоу Ваньсинь бессильно опустила руку и откинулась на подушки, зайдясь в сухом кашле.
— Вот и славно... Если сможешь, сынок, помоги им и от себя. В моей личной кладовой припрятано немного серебра. Купи риса, теплой одежды...
— Матушка, я обо всем позабочусь, обещаю. Но лекарь строго-настрого запретил вам предаваться печалям. Если вы не будете беречь себя, то я... — голос Сун Цяньчжи дрогнул и пресекся.
Чжоу Ваньсинь взяла его ладонь в свои сухие руки и ласково улыбнулась. Годы тяжелого недуга иссушили ее тело, превратив в тень былой себя. Она была набелена, ее лицо осунулось, и лишь в глазах все еще теплился след прежней, некогда ослепительной красоты. Сейчас в них светилась тихая, детская радость. Но нахлынувшая усталость оказалась сильнее. Едва успев перемолвиться с сыном парой слов, она погрузилась в сон, так и не осушив пиалу с лекарством до конца.
Сун Цяньчжи бережно уложил ее поудобнее, укрыл одеялом и еще долго сидел у постели. Лишь затем он тихо поднялся и вышел, чтобы переговорить с лечащим лекарем своей матери.
— Если госпожа сумеет пережить эту зиму, ее состояние пойдет на поправку, — заверил лекарь.
В прошлом он служил в императорском медицинском приказе, но, оставив службу, открыл частную аптекарскую лавку в столице. С покойным дедом Сун Цяньчжи по материнской линии его связывала давняя дружба.
— Прошу вас, дядюшка Хэ, сделайте все возможное, — взмолился Сун Цяньчжи. — Не думайте о расходах, выписывайте любые, самые дорогие снадобья. Если понадобится редкое лекарство, я добуду его из дворцовых запасов.
Старик добродушно рассмеялся:
— Я давно уже не придворный лекарь, молодой господин. Скорее уж мне следует величать вас господином инспектором.
Сун Цяньчжи замахал руками, уверяя, что не заслужил подобной чинности, и попросил называть его просто по имени, оставив за собой право звать лекаря дядюшкой Хэ.
Старик с улыбкой согласился и мимоходом заметил:
— Прежде здоровье госпожи находилось под надзором главного лекаря Ду. Когда на днях люди из вашего поместья обратились ко мне, я навестил старого Ду. Стоило ему узнать, что я перехватил его пациентку, как он прямо-таки почернел от злости, даже чаем не угостил. Я изучил рецепты, что он выписывал ранее. Они весьма недурны для долгого и мягкого восстановления, когда острый недуг отступит. Но сейчас госпоже требуется иное — сильное, резкое средство, способное разогнать застоявшуюся кровь и вернуть жизненные силы. Стоит миновать этот кризис, и мы вернемся к предписаниям Ду. Год бережного ухода — и она снова сможет самостоятельно ходить.
Сун Цяньчжи ничего не смыслил в медицине, но дядюшке Хэ доверял безоговорочно. Он пригласил старика отужинать в своих покоях, после чего лично проводил до ворот и велел кучеру доставить его домой в собственной карете.
За окном безмолвно падал снег. Сун Цяньчжи осушил пиалу горячего имбирного отвара. Служанка Чжаньсин, убиравшая посуду, тихо спросила, не собирается ли молодой господин засвидетельствовать почтение старой госпоже.
— Не пойду, — отрезал он.
Чжаньсин, казалось, хотела что-то добавить, но промолчала и тихо выскользнула за дверь.
Вскоре вошла Байюэ, чтобы помочь ему умыться и переодеться ко сну. Развязывая тесемки его халата, она едва слышно спросила:
— У молодого господина созрел какой-то план?
Сун Цяньчжи лишь устало потер затекшую шею. Байюэ бережно отстранила его руки и принялась сама разминать каменные плечи юноши. Глядя на его крепкую спину, она невольно залилась нежным румянцем.
— Я сам, — Сун Цяньчжи легонько похлопал себя по плечам, уселся на край постели и уставился в одну точку на полу. Прошло немало времени, прежде чем он глухо спросил: — Байюэ... Зачем моя матушка вообще вышла за хоу Аньдина?
Служанка знала: на такие расспросы отвечать не положено. Она благоразумно промолчала.
Да и не ждал Сун Цяньчжи ответа. Прикрыв глаза, он прошептал:
— Зачем вообще затевать эту глупость со свадьбой? Раз уж привел женщину в дом, так почему не оберегать ее до конца дней? К чему все эти пышные обряды и бесконечные церемонии, если в итоге близкий человек становится обузой?
С тех пор как ему исполнилось шестнадцать, вдовствующая императрица Чжоу при каждой встрече заводила разговор о женитьбе, выпытывая, не приглянулась ли ему какая-нибудь благородная девица. В ту пору Цяньчжи едва успел навести порядок в Департаменте архивов, и мысли его были бесконечно далеки от семейных уз. Когда же бабушка принялась навязывать ему свитки с портретами столичных невест, он, не выдержав расспросов, отрезал, что брак ему устроит сама императрица священным указом, и попросил старуху не утруждать себя понапрасну.
Послышался тихий щелчок закрывшейся двери. В комнате погас свет.
Сун Цяньчжи повернулся на другой бок, кутаясь в одеяло. Он вспотел. Мысли бешено неслись по кругу, воскрешая в памяти бесчисленные раздоры с родней. И вдруг он отчетливо осознал: он никогда, ни единого мига не считал себя частью семьи Сун. Даже несмотря на то, что носил их фамилию.
В детстве мать часто увозила его в поместье деда. Старик был благороден и мудр, но никогда не потакал капризам внука. Он сам обучал Цяньчжи грамоте. Мальчик больше всего любил минуты, когда во время уроков в дом приезжали гости. Он тайком прокрадывался к дверям кабинета, чтобы подсмотреть за встречами деда. Именно тогда в его душе запечатлелся образ истинного мужа слова — благородного книжника.
Те государственные мужи, что навещали деда, держались с безупречным достоинством. Каждое их слово, каждый жест вызывали у маленького Цяньчжи искренний восторг и преклонение.
В памяти смутно всплывала единственная крупная ссора между хоу Аньдином и матерью. Он был тогда совсем мал и не понимал сути раздора, но именно после того дня Чжоу Ваньсинь раз и навсегда лишила мужа своего расположения. Ребяческий ум Цяньчжи судил просто: всякий, кто добр к матери — друг, а кто обижает ее — злейший враг, будь он хоть трижды родным отцом.
К тому же хоу Аньдин дома почти не показывался.
Лет в двенадцать, тесно сойдясь со сверстниками из семей столичной знати, Цяньчжи случайно проведал грязную тайну: его отец давно завел себе вторую семью на стороне. И тамошний сын родился на свет куда раньше, чем он сам — законный наследник.
По законам Великой Чу подобное сожительство именовалось содержанием побочной жены вне дома. При покойном императоре дважды издавались строжайшие указы, запрещавшие столичным чиновникам заводить тайные семьи. Дети, рожденные от таких союзов, лишались права на внесение в официальные реестры, не говоря уже о семейных родословных книгах и праве на наследство.
Однако со смертью прежнего государя новый правитель перестал следить за исполнением запрета, и этот сорняк вновь буйно разросся по всей столице.
За четыре года службы на посту главы Департамента архивов Сун Цяньчжи насмотрелся на всякое. Он отлично знал, что многие высокопоставленные мужи грешат этим пороком; в Академии Ханьлинь и вовсе поговаривали об одном сановнике, который пригрел у себя чужую, не получившую развода наложницу. Юноша тихо вздохнул. Не начни его семья разговор о внесении ублюдка в родословную книгу, он бы и пальцем не пошевелил — ссориться с отцом в открытую ему не хотелось.
Но родственные узы истлевали день за днем. Он безучастно наблюдал, как отец круглый год пропадает на стороне, пока мать угасает от недуга. Стоило бедной женщине оправиться от очередного приступа, как она находила в себе силы идти на половину старой госпожи Сун, дабы засвидетельствовать почтение. Когда Цяньчжи был ребенком, бабушка всегда принимала невестку лаской и радушием, а в ненастье непременно высылала служанок с зонтами навстречу. Но шло время, и радушие сменилось глухим равнодушием. Старая госпожа все чаще ссылалась на нездоровье или крепкий утренний сон.
Он никогда не забудет один снежный вечер. Чжоу Ваньсинь стояла у дверей покоев свекрови под сиротливым зонтом, который держала над ней служанка. Сун Цяньчжи вернулся со службы затемно и, если бы не тусклый свет фонаря, даже не заметил бы их. Его мать просто стояла на морозе, а личная служанка старой госпожи с каменным лицом преграждала ей путь в тепло.
В окнах дома горели огни. Почуяв неладное, Цяньчжи поспешил к матери, как вдруг двери распахнулись и наружу вышла молодая женщина. Служанка поднесла ей лакированный коробок с яствами и угодливо проводила по галерее к выходу.
Сун Цяньчжи резко вздохнул и очнулся от кошмара. Тот вороватый взгляд молодой женщины до сих пор стоял у него перед глазами. Это была госпожа Лу — та самая невестка, которую он поклялся никогда не признавать.
— Молодой господин? — дежуривший у постели слуга поспешил зажечь светильник.
Сун Цяньчжи прижал пальцы к ноющим вискам и спросил, который час. Шла лишь четвертая стража. Сделав глоток остывшей воды, он снова забылся тревожным сном.
***
Департамент архивов
Наутро слуга принес Сун Цяньчжи список имен, составленный хоу Аньдином — отец требовал, чтобы сын собственноручно выписал пригласительные карточки для клана. Цяньчжи небрежно сунул бумагу между страниц первой попавшейся книги на столе и, проигнорировав наказ, отправился на службу.
Чжоу Сянь с первыми лучами солнца поспешил во дворец. К моменту прихода Цяньчжи он уже раздобыл полный реестр вещей, когда-либо выданных Лоу Цзянъюэ из дворцовых складов. Лу Гуань успел изучить этот список раньше всех. Стоило Сун Цяньчжи переступить порог ведомства, как Лу Гуань шагнул навстречу, собираясь отчитать его за опоздание, но, разглядев измученное лицо инспектора, передумал.
Чжоу Сянь протянул бумагу Цяньчжи.
— Стало быть, этот чай на обычном рынке не достать? — вновь уточнил Лу Гуань.
— Совершенно исключено. Если господин Лу сомневается, может отправить людей обыскать все лавки столицы, — безучастно бросил Сун Цяньчжи. Он сделал глоток поданного крепкого чая и поморщился от горечи. — Что ж... оба дела сошлись в одной точке.
— Ван Цзаого утверждал, что в день своей гибели Лоу Цзянъюэ ходил к Цинь Минсюэ? — спросил Лу Гуань.
— Да, именно с ней он и встречался, — Сун Цяньчжи покосился на Чжоу Сяня.
Тот мгновенно сообразил:
— Разузнать подробнее о Цинь Минсюэ? — И, получив безмолвный кивок, тут же удалился.
Лу Гуань покачал головой:
— Ты его совсем загонял. Не жалко парня?
Но мысли Сун Цяньчжи витали далеко отсюда. Он пристально взглянул на собеседника:
— Господин Лу, какой чай вы обычно предпочитаете?
— Что?
— У меня в запасах есть превосходный сбор, все равно за год не выпиваю. Не желаете взять немного себе? — Цяньчжи и сам понял, насколько нелепо прозвучал этот вопрос в разгар следствия, и тихо рассмеялся.
Лу Гуань принял это за праздную шутку. Поднявшись с места, он небрежным военным жестом отряхнул полы своего халата.
— Та чайная утварь из покоев Лоу Цзянъюэ... она все еще там? — спросил Сун Цяньчжи. Он попытался восстановить в памяти день осмотра сада Инчунь. На столе определенно стоял чайник.
— Я уже приказал проверить посуду. Яда там не обнаружили, — отозвался Лу Гуань.
***
Министерство наказаний
Их выводы совпали до мельчайших деталей. Переглянувшись, они без лишних слов направились к выходу. Путь лежал в ведомство правосудия. Раз уж нити заговора вплелись в дело о гибели Линь Шутун, глупо было расспрашивать одного лишь Ван Цзаого, обходя вниманием главного виновника той трагедии.
По дороге Лу Гуань полюбопытствовал, отчего Ван Цзаого заперли в стенах Департамента архивов, а танцовщицу оставили в казематах Министерства.
— В моем ведомстве служат одни мужчины, а для женщин-арестанток существуют особые тюрьмы, — пояснил Сун Цяньчжи. Он выудил из рукава леденец с кедровыми орешками и протянул Лу Гуаню: — Будешь?
— Нет...
Цяньчжи тут же ловко отправил сладость в собственный рот.
— Ну и ладно.
Всю дорогу Сун Цяньчжи молчал, погруженный в размышления. Лу Гуань не лез с расспросами. В голове инспектора шестеренки крутились со свистом, не желая останавливаться.
«В тот злосчастный день Лоу Цзянъюэ отправился в сад Пипа и выпил там отравленный отвар. Но шел-то он к Цинь Минсюэ! Саму девицу Цинь никто не подозревал в убийстве Линь Шутун... Откуда тогда взялся яд в ее чайнике? Даже если они с покойным не были любовниками, их явно связывали близкие узы. Могла ли она умышленно поднести ему отраву? Или сама оставалась в неведении? Если Цинь Минсюэ ни о чем не догадывалась, значит... целью убийцы изначально был вовсе не Лоу Цзянъюэ, а она сама?»
Догадка замаячила на краю сознания, почти оформившись в четкую мысль, но мерный стук колес экипажа внезапно оборвал нить рассуждений.
Цяньчжи перевел взгляд на спутника. Лу Гуань... Опальный военачальник с клеймом на щеке. Вдовствующая императрица упоминала, что Фу Миншао принес его в жертву ради собственной выгоды. Но за какое именно преступление Лу Гуаня сослали в Цюйчжоу? И почему именно туда? Цюйчжоу исстари считался оплотом шестого принца. Если Лу Гуань стал отработанной фигурой, логичнее было заслать его на глухую границу таскать камни или сгноить в первом же бою.
Лу Гуаню надоело терпеть этот сверлящий взгляд. Он повернул голову:
— Господин Сун хочет о чем-то спросить?
— Твое клеймо... — сорвалось с губ Цяньчжи. — На нем ведь изначально было выжжено не слово «преступник», а «блудодей»?
— Именно так, — спокойно подтвердил Лу Гуань. — Желаете узнать подробности?
Сун Цяньчжи оторопел от такой наглости.
А Лу Гуань лишь издевательски ухмыльнулся. Медленно проведя большим пальцем по уродливому шраму на щеке, он вкрадчиво прошептал:
— В ту пору я силой взял одного прелестного тринадцатилетнего отрока. Из-за этого и пострадал. Мальчишка оказался больно хлипким — сказывали, три месяца потом с постели подняться не мог... Ну так что, господин Сун, не желает ли отведать того же угощения?
http://bllate.org/book/36105/4568086
Готово:
