— Одна монета, две… пятнадцать монет! Если еще немного накопить, смогу сшить господину новую одежду! — Закончив говорить, Утун бдительно огляделся по сторонам, туже затянул шнурок кошелька, спрятал его за пазуху и быстро побежал прочь.
— Эй, Утун! Чего ты несешься сломя голову? За тобой что, дух по пятам гонится? — поддразнили его работавшие в поле крестьяне.
— Ничего подобного!
Добравшись на всех парах до окраины деревни и миновав кладбище, он наконец увидел перед собой двор, обнесенный стеной из глины и бамбукового плетня. Утун перевел дыхание, толкнул калитку, и в следующий же миг…
— Господин!
— Я здесь, Утун, говори потише, не пугай его.
Утун упер руки в бока и тяжело зашагал вперед:
— Господин, почему вы снова подобрали кошку?
— Мне ее стало так жалко! Не знаю, какой бессердечный ублюдок ее избил — лапа сломана! — Е Юньшу держал в руках крошечного черного котенка, чья головка целиком пряталась у него в ладонях. Видимо, котенок испугался громкого голоса Утуна.
— Жалость… Лучше бы о себе пожалели! — Утун прекрасно знал нрав Е Юньшу и ничего не мог поделать. — Черные кошки к несчастью. Господин, перевяжите ей лапу и выгоните прочь.
Е Юньшу опустил взгляд. Котёнок в его руках дрожал. Изначально черных кошек почитали как священных существ — сюаньмао, но в самом начале династии Си Цзинь при императорском дворе разразился скандал, и с тех пор черные кошки стали символом дурного знамения. С тех пор, если у кого-то в доме рождался черный котенок, его либо выбрасывали, либо забивали до смерти. По правде говоря, этому коту еще повезло отделаться всего лишь сломанной лапой.
— К дурным предзнаменованиям? Разве я сам не предзнаменование беды? — Е Юньшу хотел оставить его у себя.
— Господин… — Ваш покорный слуга думал о том, сколь прекрасен его господин, и как несправедливо те люди клеймили его проклятым вестником несчастий, отчего сердце сжималось от боли. — Черные кошки издревле считались благородными, да и вы, господин, несравненно благородны. Это все пустые наговоры тех людей… Раз уж хотите вырастить, так давайте вырастим!
Е Юньшу знал, что на Утуна этот прием безотказно действует. Он поднял поникшую было голову, и лицо его вновь засияло оживлением — от недавней подавленности не осталось и следа:
— Тогда, Утун, быстренько смастери для него уютную лежанку.
Утун так и знал, что этим все и кончится. Но что поделать, если он всегда велся на это? Почесав в затылке, он вздохнул:
— А имя-то господин ему придумал?
— Имя? Пускай будет Сюаньцин!
Сюаньцин, Сюаньцин… Утун про себя несколько раз повторил это имя. И правда, звучало очень красиво — похоже, господин и впрямь искренне привязался к этому котенку.
— Сюаньцин, отныне у тебя есть дом! — Е Юньшу поднялся на ноги, и тут же со всех сторон к нему потянулись кошки и собаки — кто лежал, кто дремал во дворе, — а вслед за ними подлетели и птицы, отдыхавшие поблизости. — Ой, не спешите, сейчас я вас покорлю.
Утун, примостившийся у стены и плетущий кошачью лежанку из соломы, беспомощно вздохнул. Работая руками с привычной сноровкой, он разглядывал свое творение: поговаривали, что богатые девицы в уезде заводили себе забавных питомцев, вот только придется ли по вкусу их привередливым любимцам его поделка? Глядишь, удалось бы выручить за нее немного денег.
Когда Е Юньшу закончил кормить кошек, собак и птиц, Утун уже вовсю хлопотал на кухне.
— Господин, зачем вы сюда зашли? Жарко же, ступайте отсюда! — Увидев вошедшего Е Юньшу, Утун переполошился. Он запихнул в топку пару поленьев и бросился преграждать ему путь.
Е Юньшу ухтильно ухватился за косяк и упрямо стоял на своем:
— Утун, ну что за упрямство? Мы же здесь одни-одинешеньки, полагаемся только друг на друга! Когда тебя нет рядом, я точно так же сам развожу огонь и готовлю еду!
Услышав это, Утун опустил голову. Он во всем винил собственную бестолковость — из-за того, что он не сумел должным образом позаботиться о господине, тому приходилось терпеть такие лишения.
— Утун, можно я сегодня зачерпну немного подсоленной воды к рису? — Пока Утун предавался угрызениям совести, Е Юньшу уже обошел его, шагнул к плите и приподнял крышку котла.
Утун украдкой смахнул с глаз слезу:
— Можно, конечно можно!
Чистая соль была большой редкостью — не зря в народе ходила поговорка: унция соли стоит унции золота. Обычно Утун мог позволить себе лишь самую дешевую грубую соль, после чего запирался дома и сам выпаривал ее, избавляя от песка и горечи, но после всех этих хлопот оставалось совсем чуть-чуть.
Сгорбившись, Утун достал из шкафа спрятанный там кувшин с соленьями. Стоит отметить, что в Си Цзине иметь в простом доме хотя бы один такой кувшин считалось предметом огромной гордости. Однако, как гласила старая мудрость, не стоит выставлять богатство напоказ, поэтому кувшин с соленьями приходилось тщательно прятать, дабы уберечь от воров.
Е Юньшу принес глиняную пиалу, Утун зачерпнул поварешкой рассолу и заглянул внутрь: эти соленья берегли исключительно на праздники. Он сглотнул слюну и неуверенно позвал:
— Господин?
— Я не хочу! — Е Юньшу унес пиалу с собой. Утун немного растерялся, но, руководствуясь бережливостью как высшей добродетелью, плотно прикрыл крышку и вернул кувшин на прежнее место. — Господин, давайте я сам, не обожгитесь!
— Я тебе не маленький ребенок! — Е Юньшу наложил Утуну миску риса, затем заполнил свою, плеснул в рассол немного горячей воды и полил ею рис.
Господин и слуга уселись под карнизом крыши, держа в руках пиалы. Полуденное солнце заливало двор, и они вытянули ноги так, чтобы лучи падали как раз на голени, принося с собой приятное тепло.
— Господин, давайте после полудня сходим в горы, поищем целебные травы.
— Угу! — Взгляд Е Юньшу скользнул по следам от штопки на одежде Утуна. — Хорошо!
К счастью, Е Юньшу обожал подбирать на улице всякую живность — тех калек, от которых брезгливо отказывались другие. Е Юньшу выхаживал их, и теперь, во время походов в горы, эта живность оказывалась как нельзя кстати.
http://bllate.org/book/36104/4478445
Готово:
