Цзян Фу.
Когда пришло время прощаться, маленький император, совершенно забыв о подобающем сыну Неба величии, крепко вцепился в его руку, не желая отпускать. Он пристально смотрел на него, словно пытаясь пронзить взглядом саму душу.
Шэнь Яньцин отвел глаза и, сославшись на то, что время упущено, пробормотал извинения, прося позволения удалиться.
Однако Цзян Фу не разжал пальцев. Он произнес, чеканя каждое слово:
— Я буду ждать возвращения Учителя.
…
На самом деле Шэнь Яньцин не понимал, почему Цзян Фу так ему доверяет.
Четырнадцатилетний маленький император еще не вошел в полную силу, но был проницателен, как старый лис: стоило ему поднять глаза, и казалось, он видит человека насквозь. Пройдя через долгую и кровавую борьбу за престол, шагая по трупам собственных братьев, он стал тем, кого никто не осмелился бы назвать незрелым или легковерным.
Потому, когда Цзян Фу хмурился, сановники затихали, точно перед лицом покойного императора: умели вовремя закрыть рты и принять подобающий вид.
Единственным исключением был Шэнь Яньцин — императорский наставник, который находился рядом с Цзян Фу с семи-восьми лет. Его заслуги в том, что он помог маленькому императору взойти на трон, были огромны; методы же, которыми он расчищал путь, избавляясь от неугодных, — не назовешь чистыми.
Характер его был сложным и неуживчивым: то усмехнется, то сохранит каменное лицо, отчего сблизиться с ним не представлялось возможным. Его пристрастия оставались загадкой, он презирал льстецов и не уставал повторять, что всё делает исключительно ради Его Величества и двора. Более того, во время утренних аудиенций он стоял на полступеньки выше, чем дядя императора по материнской линии, и любое слово, сказанное снизу, рисковало быть пресеченным им на корню.
Кто посмел бы злословить о нем?
Такой Младший наставник наследного принца, оставаясь в Столице, лишь связывал императору руки и перекрывал дорогу остальным чиновникам. Поэтому, когда во второй год правления Чунли он был изгнан из Столицы, даже те, кто втайне причислял себя к партии наставника, не удержались от ликования. Все они полагали, что, избавившись от Шэнь Яньцина, преграждавшего им путь, они наконец обретут легкую дорогу к карьерным высотам.
Следовательно, для Цзян Фу лишение Шэнь Яньцина титула и отправка его в Вэньчжоу для решения той досадной проблемы должны были стать своего рода освобождением. Прошлый император и вдовствующая императрица давно скончались, а теперь и императорский наставник отправлен на край света — маленького императора ждала абсолютная власть и полная свобода.
Отныне никто не смог бы влиять на его решения.
Почему же Цзян Фу не желал этого?
…
И во дворце, и за его пределами люди выражали искреннее сочувствие главному евнуху, которому Шэнь Яньцин в ночь праздника Фонарей нанес оскорбление. Они негодовали так, словно пощечину получил каждый из них. Впрочем, сам главный евнух вел себя тихо: не пытался плести интриги и почти не подавал голоса. Видимо, на столь близком к императору посту подобное поведение не поощрялось.
Однако, как бы старательно этот управляющий ни поджимал хвост, стараясь не замечать даже упоминания имени Шэнь Яньцина, и как бы осторожно ни прислуживал императору после первого месяца второго года Чунли, он всё же не избежал печальной участи.
Однажды утром, в четвертом месяце второго года Чунли, чиновники, входя на аудиенцию, услышали непривычный голос — молодой и звонкий, совершенно не похожий на прежний, средних лет. Многие, не сдержав изумления, резко подняли головы и встретились взглядом с самим императором. Прежде чем они успели осознать дерзость и покрыться холодным потом, они успели заметить нового человека подле Вашего Величества: на нем были фиолетовые одежды, подобающие главному евнуху, но сам он был иным.
Этот юный евнух, выглядящий почти ровесником государя, с ясными глазами и старательно скрываемой робостью, громко и четко выкрикивал церемониальные фразы. Именно он впоследствии стал известен как Ань Цзи.
Не прошло и трех месяцев с тех пор, как военный советник Шэнь покинул Столицу, а главный евнух, бывший в авангарде борьбы против него, был бесшумно заменен. Куда он делся? Человек, который был так близок к императору и знал так много… Сановники переглянулись и покачали головами.
Ведомства, которые два месяца пребывали в напряжении и наконец решились расслабиться, вновь замерли в состоянии полной готовности. Даже днем чиновники сидели в своих кабинетах, запершись на все засовы, опасаясь, что в любой момент придет указ, и кого-то из коллег уволокут на расправу.
Не прошло и половины второго года Чунли, как двое самых близких к императору людей исчезли. Мальчик в императорском облачении сидел на троне, взирая на всех сверху вниз с видом одиноким и холодным, в то время как чиновников охватывал ужас: если даже главного евнуха, служившего восемь-девять лет, смогли без лишнего шума отправить на тот свет, а Шэнь Яньцина, наставника государя, сослали в Вэньчжоу, не зная, жив ли он, — то чей пост в этом дворе можно считать прочным?
Многие начали пересчитывать в уме, и, дойдя до третьего пункта, украдкой бросали взгляды на дядю императора, обливаясь за него холодным потом.
Ян Жуншэн ничего этого не замечал. Он был в ярости из-за того, что сын отказывается учиться, и даже на утреннем докладе думал лишь о том, как вернется домой и отходит негодника ремнем. Что до подозрений императора? Это невозможно. Да, он относится к семье родственников по женской линии, но вдовствующая императрица мертва, связь императора с семьей Ян прервалась, и им уже не дано права голоса в государственных делах. К тому же у семьи Ян нет амбиций, они лишь хотят получать жалование и спокойно жить, изредка по-родственному помогая племяннику. Такой маркиз для императора скорее полезен, чем вреден, с чего бы ему его свергать?
Можно сказать лишь одно: в первом месяце все так усердно травили Шэнь Яньцина, что слишком переусердствовали в своей злобе. Теперь, перед лицом возмездия, каждый из них дрожал, как осиновый лист. Те, кто тогда подавал доносы, теперь просыпались по ночам и готовы были бить себя по лицу, боясь, что люди императора сидят на стропилах и следят за ними.
Те, кто хотел лишь воспользоваться моментом и урвать кусок, не понимали, как дошли до такой жизни. Некоторые умники пытались исправить положение и, набравшись храбрости, подавали прошения в защиту Шэнь Яньцина. Они писали, что наказание слишком сурово, и предлагали вернуть военного советника Шэня в Столицу. Более того, предлагали дать ему высокий пост, но не возвращать титул наставника, дабы он мог осознать милость государя и покаяться.
Говорят, император, лишь взглянув на бумагу, разорвал ее. А затем, бросив кисть и встав с места, лично открыл крышку жаровни и сжег обрывки прошения дотла — никто не знал, правда это или слухи.
Так или иначе, со второй половины года имена Младшего наставника Шэня и того, прежнего, главного евнуха, больше никто не осмеливался произносить, и большинство со временем их вовсе забыли. Все стали вести себя так, словно рядом с императором всегда было пусто, никогда не существовало никакого наставника или прошлого евнуха, и никто больше не пытался угадать мысли государя.
Атмосфера при дворе постепенно оттаяла, и, поскольку некоторое время никто больше не попадал в опалу, все снова зажили беспечной жизнью. Чиновники зевали, сжимая в руках таблички-ху, препирались на утренних собраниях, будто события первого месяца были лишь дурным сном.
Однако в последующие годы чья-то незримая рука шаг за шагом стирала эти воспоминания, лишая будущие поколения возможности узнать правду. На самом деле всё просто: достаточно, чтобы никто не смел говорить и упоминать об этом.
Шэнь Яньцин прожил в Вэньчжоу шесть лет. Что он там делал, был ли от этого толк — сведения поступали только во дворец и никогда не выходили за его пределы. Чиновники, пережившие тот страшный второй год Чунли, поклялись себе: даже если их будут пытать, они не захотят ничего знать. Пока в Вэньчжоу не начнется мятеж и не дойдет до самой Столицы, их это не касается. А если дойдет? Что ж, тогда и посмотрим.
…
Впрочем, когда Шэнь Яньцин только прибыл в Вэньчжоу, многие еще проявляли к нему интерес. И это было удивительно: чиновники Столицы желали его изгнания, но когда он в самом деле был понижен со второго ранга до седьмого и отправлен в Вэньчжоу, ни один из них не забеспокоился, что, затаив обиду, он перейдет на сторону врага. В конце концов, преданность Шэнь Яньцина была известна всему двору…
Но это была старая история, о которой не стоит здесь распространяться. Сейчас важнее было другое: как этот временно назначенный военный советник Шэнь сошелся с представителем прежней династии Лу Цыином, что жил на горе Лишань в Вэньчжоу? Да так сошелся, что они вместе ели и жили, а перед расставанием Шэнь Яньцин даже помогал ему разглаживать складки на одежде, и провожали его на многие ли пути.
Ян Жуншэн смотрел на Шэнь Яньцина, который, спасая его, распинался, доказывая, что он ближе всех к Лу Цыину и вероятнее всего замышляет мятеж, а затем перевел взгляд на Цзян Фу, чье лицо почернело, словно днище казана. Император молчал, но упорно пытался поднять Учителя с колен. Ян Жуншэн вдруг понял: в этом деле государь, который по логике должен был обладать эксклюзивной информацией, был заинтригован в десять тысяч раз больше, чем он сам.
Глава 14
Первые вести были таковы: хотя Шэнь Яньцин отправился в Вэньчжоу, тамошний губернатор даже не получил известий о его прибытии.
Губернатор Вэньчжоу происходил из знатного рода, был человеком честным и неподкупным. Его карьера после сдачи экзаменов шла стремительно, и он был объектом восхищения многих чиновников. Но, дожив до сорока лет, он столкнулся с Культом наследного принца Цыина, и за одну ночь его голова поседела от тревоги.
Видя, как кучка будущих мятежников у него под носом каждый день пьет, веселится и жалуется на судьбу, губернатор не мог ни напасть, ни арестовать их, а доклады наверх не приносили четких приказов. Ему оставалось лишь каждое утро упражняться в своем поместье с деревянным мечом и вполголоса выкрикивать, что хочет убить бандитов ради блага страны.
Ведь они еще не подняли восстание, а значит, вины нет, и если он нападет первым, то по какому праву?
Увы, гражданские чиновники были слишком слабы, и надеяться в одиночку зачистить гору Лишань было немыслимо, а гарнизон Вэньчжоу не мог выступить без веской причины. Бедный старик ломал голову днями и ночами, не находя решения, и мог лишь стараться поддерживать хрупкое равновесие с теми людьми.
Конечно, это было одностороннее старание.
Люди на горе Лишань ни капли не чувствовали напряжения. Напившись, они выходили на вершину горы, навстречу ветру, вынимали шпильки из волос и напевали унылые стихи о том, что нужно жить, а если жить нельзя — то умереть. Трудно было сказать, что это — отчаяние или просветление.
Спустя несколько лет, набравшись смелости, они даже решились послать губернатору приглашение. В нем говорилось: в благодарность за вашу долгую и кропотливую заботу, не соизволите ли вы почтить нас присутствием и вместе выпить? А еще лучше — оставить на память свиток с каллиграфией, который они непременно будут почитать как святыню.
http://bllate.org/book/35844/4439307
Готово:
