Прекрасное «не виню тебя» — всё выглядело так, будто виноват он сам.
Ли Чжэнь давно привык к его умению выворачивать всё наизнанку, да и не удивлялся вовсе. Он пробормотал едва слышно:
— Стоит мне представить, как ты видишься с другими, и у меня на душе становится тяжко.
Словно бы спрашивая совета у Чжу Цинхоу, он продолжил:
— Сяо Юй, помоги мне придумать, как сделать так, чтобы мне не было так тяжело?
Чжу Цинхоу вздрогнул, резко подался вперёд и, обхватив Ли Чжэня за шею, устроился у него на коленях.
— Лишись я глаз, и я больше не смогу на тебя смотреть, — в его голосе прозвучало лёгкое дрожание, в котором невозможно было разобрать, страх это или тоска. — Тебе тоже нужно поскорее поправиться и взглянуть на меня.
На душе у него было немного досадно: только что пугал его личинками гу, а теперь пугает собственными глазами — неужели пугать его так весело?
Впрочем, раз уж тот хочет видеть его испуганным, он ему этот испуг покажет.
Где-то над самой макушкой раздался лёгкий смешок.
Стоило Чжу Цинхоу собраться продолжить, как голова его слегка отяжелела: ладони Ли Чжэня опустились сверху и мягко зарылись в его шелковистые чёрные волосы.
— Сяо Юй, — Ли Чжэнь произнёс это низким, холодным тоном, словно гладил послушного питомца. — Теперь-то ты знаешь, что такое страх?
Цепляться за жизнь и страшиться смерти, искать выгоды и избегать вреда — такова людская природа.
— Я… — Чжу Цинхоу лихорадочно перебирал в памяти любовные измышления из увеселительных заведений, и, немного подумав, выдал первое, что пришло на ум: — Рядом с тобой мне ничего не страшно.
Ли Чжэнь на мгновение замолчал. Чжу Цинхоу, казалось, от природы был надеждой преисполненным любвеобилия человеком — стоило ему раскрыть рот, как его фальшивые, лицемерные слова звучали невероятно сладко. Слушать это больше не хотелось, и он легко оттолкнул его от себя, поднялся на ноги и неспешно направился к письменному столу в глубине покоев.
Чжу Цинхоу по инерции опустился в кресло с круглой спинкой, чувствуя, как в груди тревожно ёкает: ещё секунду назад он почти физически ощущал, что Ли Чжэнь вовсе не шутит и пугает его не просто так.
Впрочем, даже ослепни он окончательно, вряд ли он позволил бы взять над собой верх.
Мысль сменилась другой, и, вспомнив недавнюю уступчивость Ли Чжэня, Чжу Цинхоу едва не улыбнулся: поиграть с ним захотел, да только еще бабушка надвое сказала, кто здесь с кем играет.
Он вальяжно откинулся назад, его лукавый взгляд забегал туда-сюда, пока в голове рождалась тысяча и один способ усмирить Ли Чжэня.
Заметив, что Ли Чжэнь набросил лисью шубу и, судя по всему, собирается уходить, он небрежно бросил:
— Куда это ты собрался? Заставить Шан Цинъюня показать тебе императорский указ?
Ли Чжэнь остановился. Находясь на дальних рубежах, где со всех сторон его окружали суровые военачальники, в таких обстоятельствах — по сравнению со сложными интригами и хитрыми расчётами — грубая военная сила и обагрённая кровью сталь оставались самыми быстрыми и надежными средствами.
В строгих и холодных чертах лица Ли Чжэня Чжу Цинхоу уловил неожиданную безжалостность и суровую решимость. Он приподнялся, подпровёл щёку рукой и с улыбкой произнес:
— У удельных князей нет права назначать чиновников. Устранишь одного Шан Цинъюня, а на его место пришлют новых государевых слуг — им не будет конца.
Будут присылать новых наместников одного за другим, и каждый станет соперничать с удельным князем, неустанно подрезая его влияние в собственных землях. Раз уж всё так обстоит, почему бы не раздуть пожар посильнее?
Глава 8
Чиновники Юнчжоу с удивлением обнаружили, что Князь Су оставил свою былую непреклонность и предался шумным пирам с песнями и танцами.
Приглашения на пир получали в основном назначенные ко двору чиновники.
В то время как передний двор полнился переливами струн и бамбуковых флейт, Чжу Цинхоу и Чжу Сюэтин уединились во внутренних покоях.
В бытность свою в Ецзине Чжу Цинхоу донельзя привык к изысканным мелодиям и классической музыке. За последние полгода он почти не слышал их, и теперь, внезапно уловив знакомые звуки, почувствовал странное тепло на душе. Развалившись на плетеном кресле и подпевая себе под нос, он лениво отбивал пальцами такт.
У Чжу Сюэтина не было столь безмятежного настроения. Стоя неподалеку, он устремил взгляд на луну, плывущую по реке Млечного Пути, и думал о чем-то своем.
— Дядя Цуй, — поспешно окликнул его Чжу Цинхоу, озаряя лицо улыбкой. — Семью Сюэтина ведь благополучно устроили? Простите за хлопоты. Чуть позже, — добавил он, — я перемолвлюсь с Сяньпу, чтобы он помнил о вашей доброте.
Того, кто прячется в тени, стоит лишь вывести на свет, как он мгновенно перестает быть угрозой.
Мрачный Дядя Цуй вышел из галереи, искренне недоумевая, с какой стати в юные годы находил маленького Чжу Цинхоу хоть сколько-нибудь милым.
Настоящая напасть, сущая напасть — явился на его голову, чтобы отравить жизнь князю и всему клану Цуй. Теперь вот и его самого в это втянул.
Совершенно бесстрастным лицом Дядя Цуй подумал о том, что пора бы ему как следует поберечь свои старые кости, пока эта ходячая беда не свела его в могилу.
Один взгляд на кислую физиономию старика вызвал у Чжу Цинхоу смешок. С трудом сдержав улыбку, он перевел взгляд на Чжу Сюэтина: на лице юноши всё еще не было заметно особой радости. Поманив его пальцем, он произнес:
— Сюэтин, у меня есть для тебя одно важнейшее поручение.
Чжу Сюэтин опешил, на его лице наконец проступило оживление, а в глазах читалась такая решимость, будто стоило Чжу Цинхоу отдать приказ, и он без раздумий сложит за него голову.
— Будешь писать для меня стихи и оды, в день по… — Чжу Цинхоу призадумался и показал пальцами число: — Триста штук? Тридцать? В общем, как настроение будет.
Он казался совершенно искренним, не замечая абсурдности собственных слов, и с каждым разом заходил всё дальше в своих требованиях:
— Пиши что угодно, но лучше всего — прославляй меня. Напиши, что я стерпел все унижения ради высшей цели, прошел через тяжкие испытания и вообще являюсь сошедшим с небес звездным божеством, переживающим смертное перерождение.
Сперва Чжу Сюэтин растерялся, но затем его лицо стало еще более твердым: казалось, до него дошел какой-то скрытый смысл. Чжу Цинхоу наверняка хочет успокоить народное недовольство и завоевать сердца простого народа. Дело и вправду первостепенной важности.
Юноша молча кивнул, а в его бровях залегла тень сосредоточенности.
На сей раз настала очередь Чжу Цинхоу ошарашенно замереть. Мысль мелькнула в голове: до чего же додумался этот мальчишка? Сам-то он попросту не желал смотреть на хандру вечно унывающего Чжу Сюэтина и решил занять его хвалебными одами в свою честь, заодно и того повеселив.
Не успел он расспросить Чжу Сюэтина о том, что тот себе навоображал, как музыка в переднем дворе стихла, сменившись размеренными, четкими шагами снаружи — тихими, но исполненными тяжеловесной торжественности.
Вернулся Ли Чжэнь.
Чжу Цинхоу поднялся навстречу. Заметив, что лисья шуба Ли Чжэня покрыта порошей и ледяной крупой, он по привычке перехватил ее прямо из рук слуги, и лишь ощутив ткань под пальцами, запоздало сообразил, насколько это неуместно.
С какой стати он вообще бросился принимать лисью шубу Ли Чжэня? Неужели из-за того, что слишком часто видел ее на собственных плечах?
Впрочем, ломать голову над этим не хотелось — в конце концов, толика излишней близости ни к чему плохому не приведет. Войдя с Ли Чжэнем во внутренние покои, он поинтересовался:
— Ты пил вино? Почему не захватил кубок для меня?
Ли Чжэнь ответил кратко:
— Чай.
…Чай?
Где это видано, чтобы на пирах для гостей подавали чай?
Именитые столичные эстеты, устраивая литературные собрания, балуются чаем, но здесь — суровые пограничные земли, полные свирепых военачальников. Вести беседы за чашкой чая с воинами? Не смешно ли?
Стоило заговорить о вине, как память услужливо подкинула старую историю: в юности Ли Чжэнь тоже не пил спиртного, нарушив табу лишь однажды.
И в тот самый раз он ослеп.
Испытывая дурное предчувствие, Чжу Цинхоу взял Ли Чжэня за руку — холод его пальцев контрастировал с теплом, исходящим от жаровни — и между делом посоветовал:
— Чай так чай, ладно уж. Но запомни главное: у тебя должно быть то, чего ты жаждешь.
Будучи человеком государственным, чего бы ты ни желал — богатства, красоты или славы — пока у тебя есть страсти, тобой можно манипулировать. А когда другие видят твои слабости, они могут спать спокойно.
— …Чего же жаждешь ты?
Белая шелковая повязка, закрывающая глаза Ли Чжэня, слегка отсырела от снега, отчетливо обрисовывая резкие черты лица, и казалось, что эти изящные глаза смотрят прямо на него.
Чжу Цинхоу обронил легкомысленно:
— Власти, богатства, славы, красоты.
Разве есть на свете хоть кто-то, кто не мечтал бы о чем-то из этого списка?
Сам же Чжу Цинхоу отличался от прочих — он жаждал всего и сразу.
Ли Чжэнь ненадолго умолк, словно обдумывая услышанное.
— А ты чего ищешь?
Чжу Цинхоу по большей части говорил правду, лгая лишь в самые критические моменты. Он улыбнулся и без утайки выложил свои стремления: высокое положение, богатство и чин первого министра.
С самого рождения он купался в ослепительной роскоши и власти. Ецзин не был его истинным домом — лишь жажда славы и богатства заменяла ему родину, так как же он мог отречься от них?
Выслушав его признание, звучавшее почти алчно, Ли Чжэнь обронил ровным голосом:
— Я понял.
Чжу Цинхоу приподнял брови, намереваясь спросить, что именно тот понял — неужто его слова вдохновили его тоже пуститься в погоню за мирской славой? — но Ли Чжэнь уже молча шагнул в купальню.
Чжу Цинхоу давно снедало любопытство: как человек, лишенный зрения, справляется с омовением в полном одиночестве, не подпуская к себе ни слуг, ни служанок?
Как ни манил его этот секрет, переступать черту он не решался.
Прошло немного времени, как из купальни донесся звук плещущейся воды, а затем всё стихло. Заподозрив неладное — а вдруг Ли Чжэнь захлебнулся? — он уже собирался кликнуть кого-нибудь на помощь, как вдруг в груди кольнуло. Боль была легкой, похожей на укол, но она словно потянула его за собой в сторону купальни.
Чжу Цинхоу зажмурился, прижал руку к груди и, мысленно приказав сердцу уняться, медленно двинулся вперед.
Две створки резных дверей были плотно притворены, но стоило Чжу Цинхоу легко толкнуть их рукой, как они бесшумно подались — засов изнутри не задвинули.
В лицо пахнуло ледяной сыростью. Если снаружи стояла снежная стужа, то здесь холод казался еще более зловещим. Затаив дыхание и прижимая к груди лисью шубу, Чжу Цинхоу шагнул внутрь.
Перед глазами выросла ширма, за которой угадывался силуэт человека в большой бадье. Погруженный в воду, он сидел неподвижно; покрытая рельефом мышц спина выдавала выступающие позвонки — крепкие, жилистые и прочные, словно изваянные из холодного нефрита.
Эта нефритовая статуя сидела к нему спиной, опустив голову, будто лишенная чувств, но в тот самый момент, когда он переступил порог, раздался леденящий окрик:
— Вон отсюда.
Все эти годы Ли Чжэнь жил в Юнчжоу один, окруженный внешними врагами и внутренними недоброжелателями, едва удерживая шаткое равновесие. Неужели старые раны и скрытые недуги наконец дали о себе знать?
Если Ли Чжэнь сейчас испустит дух, то с учетом всей той ненависти, которую клан Цюй из Цинхэ питал к нему, не придется ли ему отправляться вслед за ним на смерть?
Плевать он хотел на приказы — отбросив всякую осторожность, Чжу Цинхоу открыто направился к нему.
— Ли Чжэнь, ты собрался помирать?
Его речи всегда источали сладкий мед, и услышать от него столь прямолинейные слова довелось впервые.
Ли Чжэнь ответил беспристрастно:
— Кто-то подсыпал яд.
Какой яд? Чжу Цинхоу сперва опешил, но тут же сообразил что к чему. Вместо того чтобы отступить, он сделал еще несколько шагов вперед и произнес вполголоса:
— Велети сменить воду на горячую, я холода не люблю.
С этими словами он уже обошел ширму. Всего в нескольких шагах от него в ледяной воде сидел молодой человек: распущенные черные волосы висели прядями, шелковая повязка развязалась, а ослепшие, лишенные блеска глаза «смотрели» перед собой.
Эта картина разительно напоминала ему глаза Ли Чжэня из далеких воспоминаний, но в то же время была совсем иной.
Он отчетливо помнил: некогда глаза Ли Чжэня сияли чистой чернотой, лучась ясностью и живым блеском, а в контрасте белка и зрачка сквозила юношеская утонченность.
И тут же Чжу Цинхоу вспомнилось, как после потери зрения Ли Чжэнь долго никого не принимал, а вскоре и вовсе уехал в свой удел.
Это был первый раз со времен ночного пира в поместье Чжу, когда он вновь увидел глаза Ли Чжэня после того, как тот ослеп.
— …Уйди, — Ли Чжэнь уловил смысл его слов, но ответил отказом. Его голос звучал холодно и ровно, а каждое слово чеканилось отдельно: — Ты мне не нужен.
http://bllate.org/book/35810/4433958
Готово:
