Безусловно, в этой отдельной комнате моей цитры тоже не оказалось.
В моем сердце внезапно поднялась волна глухой усталости.
Ян Чжоусюэ не обратила на меня никакого внимания. Она опустилась на колени и отвесила поклон сидевшему в самомпереди молодому человеку, не произнеся при этом ни единого слова.
Я так и стояла столбом, не зная, стоит ли мне повторять каждое движение Ян Чжоусюэ.
Мужчина, чье лицо было скрыто за белоснежным пологом, кашлянул, и его звонкий, чистый голос произнес:
– Возвращайся к своей цитре.
Ян Чжоусюэ тут же поднялась на ноги и направилась в сторону Девятой принцессы. Я отчетливо увидела, как на лице Девятой принцессы проступила облегченная улыбка — она не смела шуметь и безобразничать перед этим Молодым господином Ваньжуном, а лишь легко махнула Ян Чжоусюэ рукой.
– Есть еще кто-нибудь?
Я не встала на колени, но, услышав его вопрос, ответила:
– Есть.
На этот раз молчание затянулось еще дольше.
Мне стало не по себе. Даже Шэнь Нинъань хранила молчание, опустив голову и перелистывая нотные листы.
Молодой господин Ваньжун продолжил спрашивать:
– Ты тоже пришла учиться играть на цитре?
Я не посмотрела на Ян Чжоусюэ и больше ни на кого не взглянула. Я прекрасно понимала, что Молодой господин Ваньжун обращается именно ко мне, интересуясь моим решением. Если я соглашусь, то смогу остаться здесь и обучаться игре на цитре; быть может, он даже подарит мне инструмент, а может, и нет.
Его нрав оказался куда более эксцентричным, чем я предполагала, а уровень благосклонности, которой он пользовался, намного превосходил все мои ожидания. Неудивительно, что даже своенравная Девятая принцесса не смела перед ним капризничать.
– Да, – ответила я, но, сочтя свой тон излишне холодным, добавила: – Эта скромная подданная носит имя Се Минюэ.
Голос Ваньжуна переменился:
– Как тебя зовут?
Я сдержала раздражение и ответила:
– Се Минюэ.
Полог отдернули, и бледное, простое лицо повернулось в мою сторону.
Вот он какой, Молодой господин Ваньжун, – думала я про себя, украдкой разглядывая его. – Внешность заурядная, а вот руки совсем другие.
Обе его руки, лежавшие на цитре, были поистине прекрасными: точеные, длинные и изящные пальцы с аккуратно подстриженными ногтями на фоне занесенного снегом окна выглядели особенно примечательно.
– Ты — Се Минюэ? – он окинул меня взглядом с ног до головы, внезапно поднялся со своего места, подошел и схватил меня за рукав.
Я застала это врасплох и не успела произнести ни слова, как он вытащил меня за дверь.
Пока опущенная штора колыхалась, я обернулась и успела заметить на лице Ян Чжоусюэ мгновенное неопределенное, мрачное выражение: уголки ее губ были плотно сжаты, а глаза опущены долу.
– Что ты делаешь? – не сумев высвободиться из его хватки, я была вынуждена спросить: – Разве ты не собирался учить их игре на цитре?
Маленький евнух, дежуривший у входа, куда-то запропастился. Молодой господин Ваньжун поволок меня прямо во внутренний двор гостевых покоев, и только тут я обратила внимание на то, что одежда на нем была очень легкой: стоило подуть зимнему ветру, как его ворот и рукава тут же раздулись изнутри.
– Ты что, не помнишь меня? – уставившись на меня, спросил он, от холода его лицо мгновенно посинело и побелело. – А я вот помню. Твоя матушка ведь наполовину безумна, верно?
Мне вовсе не хотелось ввязываться с ним в бессмысленные разбирательства. Вспомнив взгляд Ян Чжоусюэ, враждебность Девятой принцессы, насмешки Шэнь Нинъань и равнодушие остальных, я почувствовала себя донельзя униженной.
– Да кто ты в конце концов такой?
На лице Молодного господина Ваньжуна появилось самое жалостливое выражение:
– Разве ты не видела меня раньше, когда подрабатывала в борделе Милюлоу?
Мое лицо переменилось.
Бордель Милюлоу, разумеется, не был каким-то приличным заведением — это был самый знаменитый квартал красных фонарей в Столице. Когда мне исполнилось тринадцать, я целый год выполняла там самую грязную работу.Но это был далеко не самый приятный опыт.
Я помню густой, тяжелый аромат благовоний от женщин лет десяти-двадцати из борделя Милюлоу, на их напудренных лицах всегда застывали фальшивые, слащавые улыбки. Мужчины, сменявшие друг друга — толстые или худые, — когда к ним льнули сразу несколько женщин, улыбались так, что от этого вида становилось тошно. Комнаты, где они ночевали, были грязными и запущенными, а липкие телесные жидкости и тяжелый запах пота не выветривались даже от курильниц с благовониями.
Я вытаскивал из тех комнат одеяла, стирал и полоскал их во внутреннем дворе, а потом, привстав на цыпочки, развешивал сушиться. От долгого пребывания в ледяной воде мои руки легко покрывались цыпками и обмораживались.
В борделе Милюлоу действительно было несколько мальчишек на побегушках, но у меня почти не осталось о них воспоминаний.
Даже если они и были, я никогда не верил в сценарии в духе взлета феникса на ветку — вроде того, что слуга может превратиться в цициня, и уж тем более не думал, что подобное могло случиться в таком месте, как бордель Милюлоу.
Ваньжун изобразил крайнее разочарование:
— Ты совсем не помнишь А Жун? Разве не ты, когда подметал в борделе Милюлоу, нашел его под кроватью у главной красавицы и, не поднимая шума, выпроводил через черный ход?
Я замер.
Такой случай и вправду был.
Тогда, собираясь, как обычно, вынести грязные одеяла, я услышал глухой стук из-под кровати.
Звук был негромким, но я испугался.
Бросив одеяло на столик с валяющейся набок чайной утварью, я осторожно опустился на колени и заглянул под кровать. Там на полу лежал человек в черном и прижимал руку ко лбу.
Тот звук раздался как раз потому, что он стукнулся головой о доски кровати.Я узнала его: это был А Жун, который был лишь на пару лет старше меня. Никто толком не знал, какая из девиц борделя Милюлоу его родила. Его матушка скончалась от позорной болезни, и хозяйка борделя просто оставила мальчишку у себя, дала ему первое попавшееся имя и заставила прислуживать: разносить чай да убираться.
Мы встречались с ним всего дважды, так что близко знакомы не были.
А Жун посмотрел на меня, его глаза блестели от слез, и он позвал меня по имени.
Меня раздражал его шум, да и, если честно, я испугалась: вдруг кто-нибудь услышит и прибежит? Поэтому я схватила его за руку, вытащила из-под кровати и спросила: Что случилось?
На лице у А Жуна засохли следы слез, глаза были испещрены красными сосудами, а одежда вся покрылась пылью — вид у него был крайне жалкий.
Он отшвырнул одеяло, схватил со стола чайник и стал жадно пить прямо из носика. Вчерашний чай был холодным, но он не брезговал. Осушив его, он наконец перевел дыхание и сквозь всхлипы рассказал, что вчера, когда он приносил чай, тот здоровенный детина затащил его внутрь и попытался взять силой.
А где же главная красавица? — я не решилась назвать её по имени, ведь хозяйка Милюлоу строго запрещала нам произносить имена девиц, боясь, что мы спугнем их удачу. — Она что, не пыталась тебя защитить?
Одна щека А Жуна была перепачкана в пыли, а другая оставалась чистой и бледной, из-за чего он выглядел довольно жутко. Он пожал плечами: Да она давным-давно в обморок упала. Я сначала уболтал того мужчину лечь на кровать, хотел было улизнуть, но он ухватился за мой рукав и огрел меня по голове фарфоровой подушкой. Когда я очнулся, то уже лежал под кроватью, а он там с красавицей вовсю предавался утехам.
http://bllate.org/book/35683/4414437
Готово:
