Хэ Ванбо порядком утомил эту парочку своими капризами, и в конце концов он поменял билет, вернувшись в Наньчунь пораньше.
Кудри.
Его мать, И Яо, была красавицей наполовину немкой, наполовину китаянкой. Ее волнистые волосы — это генетика европеоидов, передавшаяся по наследству ее единственному сыну Хэ Ванбо. В юности Хэ Ванбо ненавидел их, в один прекрасный день сбрил всё под ноль, а вернувшись домой, был до полусмерти избит собственным отцом.
Теперь Хэ Ванбо уже стал самостоятельным взрослым человеком, и во многих вопросах Хэ Цзэчжэн хотел бы приложить руку, да не может. Хэ Ванбо же, напротив, перестал устраивать войны со своей шевелюрой. Он принял её как часть себя: эти похожие на морские волны кудри не принадлежали никому другому, только ему самому.
Все обиды и счеты между отцом и матерью Хэ Ванбо волновали меньше всего на свете, его заботил только он сам.
Из-за того, что Бай Чжоу не догадался спросить у Хэ Ванбо, во сколько тот встает, на следующее утро он поднялся еще до рассвета, надеясь успеть приготовить завтрак до пробуждения Хэ Ванбо.
Как он и рассчитывал, Хэ Ванбо действительно еще спал. Дверь его спальни была плотно закрыта, точно так же, как и прошлым вечером.
Бай Чжоу с облегчением выдохнул и на цыпочках проскользнул на кухню. Ингредиенты для каши из восьми сокровищ он заготовил заранее; когда каша сварилась, он оставил ее томиться на подогреве в рисоварке, а сам устроился в гостиной — одновременно учился и ждал, пока Хэ Ванбо поднимется.
Бай Чжоу придерживался убеждения, что каждое слово в учебнике имеет значение. Его метод учебы заключался в том, чтобы снова и снова перечитывать материал до тех пор, пока страницы не начинали рассыпаться.
Он тоже делал конспекты, но исключительно ради того, чтобы лучше запоминать в процессе письма, из-за чего почерк получался до того неразборчивым, будто по нему пронесся смерч.
Его младшая сестра Бай Цзян как-то говорила, что учиться вот так — слишком глупо, однако именно этот дурацкий способ приносил Бай Чжоу результат.
Впрочем, всё это было лирикой. Главное заключалось в том, что к тому моменту, как Бай Чжоу полностью осилил книгу, в комнате Хэ Ванбо по-прежнему стояла тишина.
Бай Чжоу поднял глаза на часы: набежало уже около двенадцати, каша в кастрюле от долгого варения грозила превратиться в жидкую размазню.
Посомневавшись немного, он наконец подошел к двери спальни Хэ Ванбо, сначала осторожно постучал — никакого ответа.
Бай Чжоу взялся за дверную ручку и неуверенно нажал ее вниз. Дверь подалась — Хэ Ванбо не запирался.
Внутри царил кромешный мрак. Тяжелые портьеры намертво заслоняли свет, не позволяя ни единому лучику дневного солнца проникнуть внутрь, и время в этой комнате застыло на глухой ночи.
Бай Чжоу не стал закрывать за собой дверь, оставив узкую полоску света из гостиной, и на цыпочках подошел к кровати Хэ Ванбо. Он увидел, что тот спит на боку, не шевелясь — судя по всему, погруженный в самый крепкий сон.
Добравшись до постели Хэ Ванбо и разглядев его лицо, Бай Чжоу вмиг растерял всю набранную храбрость, и она улетучилась без следа.
Отношения между ним и господином Хэ, судя по всему, еще не доросли до того уровня, когда можно запросто заявить: не спи, вставай завтракать.
Немного упав духом, Бай Чжоу отвел взгляд от красивого лица Хэ Ванбо и вдруг заметил на прикроватной тумбочке коробочку с лекарствами.
Он ошеломленно уставился на название, напечатанное на упаковке, а затем снова перевел взгляд на Хэ Ванбо.
Только сейчас он заметил, что во сне господин Хэ спит тревожно, свернувшись калачиком.
Постояв немного и опустив взгляд на спящего, Бай Чжоу тихонько вышел из комнаты.
Проснувшись, Хэ Ванбо ощутил во рту знакомый горький привкус. Опираясь на руки, он приподнялся на кровати, раздвинул шторы и некоторое время привыкал к виду за окном, затем почистил зубы и умылся, но горечь во рту не уменьшилась ни на йоту.
Хэ Ванбо давно к этому привык. Переодевшись, он толкнул дверь спальни, и в лицо ему пахнуло ароматом каши.
Вся квартира была пропитана этим запахом, казалось, будто огромный котел каши варили так долго, пока она вся не испарилась, растворившись в воздухе, а затем тепло укутала Хэ Ванбо. Глубоко вдохнув, он мгновенно почувствовал невыносимый голод, а в следующий миг увидел выходящего из кухни Бай Чжоу.
— Господин Хэ, — Бай Чжоу взглянул на часы. — Добрый день.
— Добрый день, — улыбнулся Хэ Ванбо. — Насыпь мне миску каши.
В ответ на это Бай Чжоу поспешил обратно на кухню, но Хэ Ванбо вдруг окликнул его:
— Сяо Бай.
Бай Чжоу остановился и обернулся.
— Почему ты без тапочек?
Хэ Ванбо опустил взгляд на ноги Бай Чжоу — до того белые, что казались керамическими, сквозь кожу четко проступали темно-синие вены.
— В тапочках шумно хожу, — ответил Бай Чжоу. — Разбужу вас.
Хэ Ванбо снова поднял голову и принялся неотрывно смотреть на него. Бай Чжоу смутился под этим взглядом, бросил короткое «я пойду наложу кашу» и шмыгнул на кухню, словно спасаясь бегством.
В этот день Бай Чжоу варил кашу дважды: первая партия давно разварилась в клейстер, и он убрал ее в холодильник в герметичном контейнере, собираясь позже избавиться от нее самостоятельно.
Сейчас же он наложил в миску ту самую кашу из восьми сокровищ из второй партии — свежую, хорошо упревшую, с идеальной консистенцией.
Бай Чжоу даже попробовал добавить туда молока: сливочный аромат слился со сладковатым вкусом рисовой каши. Хэ Ванбо сделал лонг-глоток, и теплая волна покатилась по горлу, согревая желудок.
А застрявшая на язычных рецепторах горечь от снотворного стала отступать, растворяясь в противовес этому теплу.
Бай Чжоу осторожно поинтересовался:
— Не слишком сладко?
Хэ Ванбо покачал головой:
— В самый раз.
Бай Чжоу с облегчением выдохнул:
— Я положил больше сахара, чем обычно, и очень переживал.
Хэ Ванбо поднял глаза и посмотрел на Бай Чжоу сквозь поднимающийся от каши пар. Непонятно почему, но ему смутно показалось, будто Бай Чжоу о чем-то догадывается.
Проспав до четырех часов дня, Хэ Ванбо на вопрос Бай Чжоу, не выходной ли у него сегодня, хмыкнул и ответил:
— Я ведь не трудоголик. Столько времени провел в командировке, надо же дать мне отдохнуть.
Услышав это, Бай Чжоу с облегчением спросил:
— Тогда что вы хотите на ужин?
Однако Хэ Ванбо ответил:
— Сегодня вечером я буду ужинать не здесь.
Бай Чжоу приоткрыл рот, собираясь спросить, куда он отправляется, но вовремя прикусил язык. Ему не стоило задавать подобных вопросов.
Впрочем, Хэ Ванбо сам пояснил:
— Я поеду к отцу.
Он подвинул к Бай Чжоу пустую миску из-под каши:
— Насыпь-ка мне еще одну.
Когда Хэ Ванбо покидал Тяньюаньфу, Бай Чжоу напросился с ним по пути до больницы. Едва расстегнув ремень безопасности и собираясь выйти из машины, он услышал, как Хэ Ванбо окликнул его, и в следующий момент в ладонь ему что-то опустили.
Это была маленькая оловянная лодочка размером с ладонь. Краска на ней легла неровно, желто-зеленое сочетание цветов выглядело простовато — сразу было видно, что ее изготовили вручную.
— Купил в Хэное, считай, сувенир, — улыбнулся Хэ Ванбо. — Всё возил в машине, да забыл тебе отдать. Иногда, когда держишь в голове слишком многое, начинаешь забывать.
Бай Чжоу восторженно разглядывал лодочку, но, услышав последнюю фразу Хэ Ванбо, уловил в ней какой-то намек и поднял на него глаза.
Хэ Ванбо лишь улыбался в ответ.
А затем Бай Чжоу почувствовал тепло на макушке — это Хэ Ванбо протянул руку и легко погладил его по голове.
Это тепло шло сверху вниз, обжигая лицо Бай Чжоу. Заикаясь от волнения, он пробормотал слова благодарности. Хэ Ванбо убрал руку и ответил, что не стоит.
В тесном салоне переднего сиднья витало нечто неопределенное, вязкое и смутное. Ни один из них больше не произнес ни слова. За окнами полыхал закат, и облака казались объятыми пламенем.
В конце концов Бай Чжоу первым сдал позиции, бросил «господин Хэ, будьте аккуратны в дороге» и, открыв дверцу, выскочил из машины.
Хэ Ванбо включил передачу, но не спешил опускать ручник. Положив одну руку на рулевое колесо, он смотрел, как Бай Чжоу скрывается в дверях больницы.
Какое-то мгновение, какую-то долю секунды Хэ Ванбо вдруг с недоумением думал: почему это Бай Чжоу ушел?
Разве он не должен оставаться рядом с ним?
— Немного похожа на ту лодку, что была у нас раньше! — Бай Цзян крутила оловянное суденышко в руках, разглядывая его со всех сторон, а ее мысли уже унеслись далеко в детство, в те дни, когда они с родителями выходили в море на рыбный промысел.
— Какой же хороший этот господин Хэ, даже в командировке не забыл привезти тебе подарок. — Она опустила лодку и улыбнулась Бай Чжоу.
Бай Чжоу улыбнулся ей в ответ, только эта улыбка чуть отличалась от прежних: в ней прятались застенчивость и невыразимая радость. Бай Цзян заметила это, но не стала ничего говорить.
Химиотерапия постепенно давала результаты, но вместе с тем проявлялись и побочные эффекты: язвочки во рту, выпадение волос. Однако Бай Цзян казалось, будто это пустяки, и она ни разу не пожаловалась брату ни словом.
Зато перед самым уходом, после окончания часов посещения, когда Бай Чжоу посмотрел на редеющие волосы сестры, он больше не смог сдерживаться, и вся боль его сердца отразилась на лице.
Бай Цзян окликнула его:
— Брат.
— Всё в порядке, — она беззаботно ухмыльнулась. — Перестань относиться ко мне как к маленькой девочке, я гораздо сильнее, чем ты думаешь.
Бай Чжоу кивнул, но Бай Цзян знала, что он ни капли не изменил своего мнения, да и никогда не изменит. Этот ее единственный брат просто не способен перестать тревожиться о ней.
— На самом деле, — вдруг тихо произнесла Бай Цзян, — братец, тебе самому куда больше нужно научиться быть сильным.
Бай Чжоу как раз поправлял за ней край одеяла и от этих слов замер.
— Добрых людей на свете полно, но не делай никого своим кумиром. Перестань так сильно беспокоиться обо мне и можешь чуть меньше полагаться на других, — сказала Бай Цзян.
Спустя год вновь ступив на порог этого особняка, Хэ Ванбо, не глядя по сторонам, проехал на машине прямо к крыльцу. Но как бы он ни старался не оглядываться, воспоминания всё равно накатывали волна за волной, каждое мгновение прошлого оживало с пугающей четкостью, раз за разом прокручиваясь перед глазами.
Охваченный жутчайшим раздражением, Хэ Ванбо едва ли не до упора вывернул бы руль, чтобы развернуться и уехать сию же минуту, но на крыльцо уже вышла тетушка Вэнь, спеша встретить его. Она была единственным светлым пятном во всем его детстве, и перед ней ему всё же приходилось держать лицо.
— Ужин уже готов. — Тетушка Вэнь взяла у него ключи от машины.
Стоило Хэ Ванбо взглянуть на парадную дверь, как в памяти всплыли картины всех прошлых лет. Ярость захлестнула его с головой, и он выругался:
— Опять, блин, не то, что я люблю. Каждый год в этот день устраивают какое-то гребаное камлание.
Тетушка Вэнь вздохнула:
— Молодой господин, ладно уж вам ворчать здесь, но зайдете внутрь — больше ни слова о таком.
Стоило переступить порог, как мозг Хэ Ванбо стал ежесекундно подвергаться бомбардировке воспоминаний. Блюда на столе выглядели точь-в-точь как в прошлом году — да что там, из года в год всё повторялось неизменно. Это была любимая еда его матери.
Только сколько бы Хэ Цзэчжэн ни старался готовить, толку не было: мать не любила его. Мало того, что не любила — она ненавидела его до мозга костей.
И к чему было заводить пластинку про пропавшее ожерелье? Будто стоило Хэ Ванбо вернуться домой, как эта проклятая вещица сама собой выскочит наружу?
Хэ Ванбо прекрасно понимал, зачем он должен присутствовать: он — единственная кровь, оставленная матерью в этом мире. Разве он сказал что-то не то? Отец же просто занимался вызовом духов.
В конце концов, прах матери до сих пор хранился в ее спальне.
Хэ Ванбо уселся за обеденный стол и без всякого аппетита поковырялся в тарелке. Хэ Цзэчжэн сидел во главе стола и, заметив, что Хэ Ванбо не соизволил даже поздороваться, слегка нахмурил брови, но, бросив взгляд на его волнистые кудри, в конце концов промолчал.
http://bllate.org/book/35666/4411958
Готово:
