Ли Давоси смотрел на красные следы, оставленные стальным тросом на плечах самки, — они напоминали внезапно распустившуюся среди зимнего снега ветку красной сливы, яркую и вызывающую, от которой невозможно было отвести глаз, так и манящую отведать её.
Он вдруг отчетливо понял, почему его младшие братья порой предавались сиюминутным порывам и отправлялись развлекаться в столь грязные места.
Встретить такую соблазнительную и очаровательную самку — тут волей-неволей захочется взять её вброд и запереть при себе.
Вырастить в уголке, принадлежащем лишь ему одному, питомца, который будет всецело его, вертеть им как вздумается, а если довести до крайности — тот лишь беспомощно ощетинится, обнажая острые клыки.
Свежо и невыразимо прекрасно.
Лиань вновь вытянул ногу, приближаясь к самке, и, ощутив его рефлекторное сжатие, испытал прилив жгучего удовольствия.
Легонько коснувшись пальцами ноги живота самки, он стал чертить линии, скользя вдоль рельефа мышц. В самой мягкой и сокровенной точке чужого тела он отчётливо чувствовал едва заметное напряжение и непроизвольную дрожь.
Попроси о пощаде.
И он отпустит его.
Лайенс никогда ещё не подвергался подобному унижению: быть связанным, испытанным, дразнимым… Как же это отвратительно!
Неужели все трутни руководствуются исключительно похотью? Даже столь высокоранговый трутень ничем не отличается от этих ничтожных крыс внизу.
Ха, нравы у них поистине пренебрежительные.
Встретившись взглядом с лицом Лианя, словно облаченным в безупречную личину чужака, Лайенс усмехнулся про себя. Раз уж его черты лица идеально соответствовали его вкусам, а уровень Духовной силы был столь высок, он не против составить ему компанию и немного поиграть.
В конце концов, его жизненное кредо гласило: наслаждайся моментом, свобода превыше всего.
Лайенс с трудом подавил дрожь в теле и накатившую волну щемящего зуда, поднимая взгляд на Ли Давоси. Длинные миндалевидные глаза чуть приподнялись, а на дне застыло нескрываемое презрение.
Ему тоже довелось выбиваться из грязи, когда те возомнившие о себе глупцы топтали его ногами и кричали, что он ни на что не годен. Выбрасывали в урну его тщательно выверенные чертежи.
Что за мусор, ещё смеет заявляться на конкурс!
Непонятно, откуда только вылез этот нищий отброс, от него так и разит бедностью.
У него даже приличной ручки нет, а туда же — учиться живописи, дизайну, ха-ха-ха…
Какое у него образование, с какой стати его вообще взяли в проектный отдел, неужели переспал со старшим? Ха-ха-ха…
Никто не ставил его ни во что, все эти злобные домыслы он сносил молча, но кто-то посмел украсть его рисунки…
Ха, Лайенс позволил слезам от физического напряжения смочить глаза. Сдаться? Этого слова никогда не было в его лексиконе. Он — всего лишь дикая трава, и потому ничего не боится; даже оказавшись в сточной канаве, он упрямо пробьется к свету.
Если не сопротивляться, окружающие и вправду решат, что ты — муравей, которого можно раздавить в любой момент. Но стоить хоть раз обнажить клыки, как другие тут же испугаются и поймут, что ты — непокорный лев.
Неважно, был ли он человеком в прошлом или самкой теперь.
Проявишь слабость — тебя тут же забьют.
В это Лайэн свято верил.
Судя по тому, как Лиань оглядывал его с головы до ног, как прижимал большими пальцами, фиксируя на месте, и как теперь касался самой нежной части его тела, шаг за шагом прощупывая почву, Лайенс прекрасно понимал: всё, что делал Лиань, происходило исключительно из-за его смазливого личика.
Благородный трутень узрел желанную добычу и попытался по крупицам источить её рассудок, чтобы сожрать целиком, но, осознав, что это не так-то просто, ощутил всплеск собственнического безумия и властолюбия.
В красных глазах Лианя, похожих на искру, разгоралось готовое в любую секунду полыхнуть пламя.
И Лайенс взглядом, полным глубочайшего презрения, дал понять Лианю: сколь бы высок ни был ранг трутня, он всего лишь трутень. Ему было абсолютно всё равно.
Продолжая свои действия, Ли Давоси внимательно наблюдал за выражением лица самки. Несмотря на то, что тело того уже покрылось испариной, а уголки глаз покраснели, самка по-прежнему не молила о пощаде. Более того, в его глазах Лиань уловил вызов!
И впрямь становится всё интереснее.
Еще ни одна самка не оставалась равнодушной к бесконечным ласкам трутня. На планете Хэламо и прочих зависимых мирах не нашлось бы ни единой самки, которая осмелилась бы так дерзко смотреть на него.
По всему Звездному союзу самки только и делали, что норовили запрыгнуть в постель при первом же виде трутня, но Лиань еще не встречал таких, как Лайенс, которых совершенно не волновали трутни.
Словно не насытившись до конца, Лиань убрал ногу, застывшую в ложбинке на животе самки, и перевел взгляд на молча стоявшего в стороне военного инсектоида:
— Мэтью, проверь.
— Есть.
Будучи адъютантом и доверенным лицом командора, он обычно понимал желания начальника с полувзгляда.
Он был самым надежным помощником и самым острым клинком.
Как и сейчас, он мгновенно осознал, сколь особое отношение возникло у вышестоящего офицера к этой самке.
Ведь сразу после отданного приказа командор внезапно возвел барьер из Духовной силы, отрезав всех подчиненных. Всё, что происходило внутри, стало постепенно размываться и скрываться от глаз.
Командор никогда прежде не оставался наедине с другим инсектоидом, тем более с самкой. И раз уж тот, кто всегда отличался строгой моралью, вдруг совершил столь необычный поступок, неудивительно, что его верный помощник предавался размышлениям.
Но стоило Мэтью вспомнить лицо той самки, как всё встало на свои места. Командор — тоже трутень, а у трутней есть свои потребности, да и постоянное использование ингибитора вредит здоровью.— Оставайтесь здесь и ждите приказов, — скомандовал подчиненным Мэтью. Он еще раз взглянул на смутный силуэт инсектоида за барьером и вышел из комнаты.
Оставшиеся в комнате военные инсектоиды переглянулись и усмехнулись, но в их глазах промелькнуло разочарование.
Кто бы не хотел ощутить Духовную силу господина командора? Пусть даже самую крошечную каплю, что просочилась наружу.
Лиань вернулся к своему креслу. Он вальяжно развалился на нем, широко расставив ноги и откинувшись на спинку, прищурился и принялся вновь разглядывать эту самку. Его длинные серебристо-белые волосы были собраны в хвост, несколько серебряных прядей свисали на лоб, а обычно бледно-серебристые зрачки от возбуждения окрасились в нежно-розово-коричневый оттенок. На лбу и висках выступили мелкие капли холодного пота.
Одна капля мягко замерла в ложбинке ключицы. Она зависла на выступающей кости, готовая вот-вот сорваться, и преломляла свет, сияя разноцветными искрами, словно на коже ни с того ни с сего появился драгоценный камень.
Его тело покрывал рельефный слой поджарых, гармонично развитых мышц.
Телосложение самок обычно крупнее и крепче, чем у трутней, и эта самка перед его глазами не была исключением. К тому же из-за особого способа связывания раздетая по пояс самка была туго стянута специальными стальными тросами в области лопаток, что не позволяло ему свободно использовать костяные крылья. Именно из-за этого его грудь, кожа на которой была бледнее, чем на других частях тела, оказалась полностью обнажена, выглядя еще более мощной и крепкой.
Лиань невольно потер слегка разогревшиеся ладони.
Лайенс моргнул, стряхивая ресницами выступившие в уголках глаз слезы. Он посмотрел на Ли Давоси, прекрасно понимая, что тот так просто его не отпустит.
И действительно, тот высвободил еще более мощную Духовную силу. На этот раз Лиань не стал проникать в его ментальный ландшафт. Вместо этого он использовал щупальца своей Духовной силы, чтобы с головы до ног «очистить» его кожу от следов пут, холодного пота и случайно попавшей грязи.
Движения его не отличались нежностью; он то слегка, то сильнее, словно проверяя реакцию, задерживался на чувствительных, подрагивающих участках тела. Эти прикосновения, подобные легкому поглаживанию перышком, вызывали у Лайэна лишь еще более острое чувство пустоты.
Все зудело.
Хотелось большего.
Поэтому красные следы на коже заалели еще ярче, а холодный пот еще плотнее покрыл его поджарые мышцы.
Он стиснул зубы, но все же не сдержал тихого стона:
— М-м-ах...
Глаза Лайэна покраснели, сознание постепенно затуманивалось, казалось, он вот-вот сорвется, не выдержав этого.
В этот момент в воздухе внезапно разлился свежий древесный аромат с легкой горчинкой, напоминающей полынь. Смешение этих двух запахов было похоже на аромат хвои той самой пихты из его родных мест снежной зимой.
Той холодной зимой он, уже восемнадцатилетний, покинул сиротский приют и три дня в одиночку пробирался сквозь бушующую метель.
На его бесплодной родине царила полная разруха. В заброшенной соломенной хижине давно не осталось родственников, которых он смутно помнил, да и вся деревня превратилась в пустырь. Сугробы доходили ему до лодыжек, снежинки оседали на волосах. Посреди этой бескрайней белизны он уставился на раскинувшийся вдали густой лесной массив и, словно ведомый неведомой силой, побрел туда.
Целых три дня он утолял жажду лишь талым снегом. Когда он наконец выбрался из леса, перед его затуманенным взором предстала одинокая, укрытая снегом пихта. На ее ветвях еще держалось несколько нежно-зеленых хвоинок, излучавших бурную жизнь посреди мертвой зимы.
Он протянул руку, сорвал несколько хвоинок, разжевал их и проглотил. И только в этот момент почувствовал, что его губы полностью потрескались от мороза.
Это была его первая еда за три дня. Терпкая горечь заставила онеметь кончик языка.
Ожившие телесные ощущения заставили его внезапно осознать: он жив. И он хочет жить!
Лайэн давно забыл, как именно он, побираясь, проделал весь этот путь из глухих гор до города, как перебивался случайными заработками на стройках, в ресторанах и службах доставки, пытаясь прокормить себя и одновременно найти способ учиться.
Но он все еще помнил ту силу, которую дала ему заснеженная пихта, ведь она была единственным источником жизни, вытащившим его из той зловонной грязи.
Лайэн чувствовал, как пробуждается его тело, а конечности наливаются слабостью. Он жаждал этого запаха, который заставлял его бесконечно тянуться навстречу и просить о большем.
Этот аромат был подобен глотку мягкого ароматного чая — глубокий, благоухающий, манящий пить его без остановки, чтобы сквозь легкую горечь ощутить сладковатое послевкусие, приносящее покой и чистую радость. Каждая клетка его инсектоидного тела буквально кричала: «Хочу!»
Он с силой сжал зубы и до крови прокусил губу. Физическая боль на мгновение вернула ему ясность мысли. Лайэн резко вскинул взгляд на Лианя. Этот ублюдок! Он действительно высвободил свой Феромон, чтобы спровоцировать у него течку!
Затылок Лайенса обдало жаром, и он почувствовал, что его собственный Феромон уже вот-вот вырвется из-под контроля.
— Тебе очень нравится, — это был даже не вопрос. Лиань видел по одной лишь реакции самки, насколько сильно тому приятен его Феромон. Ведь даже стоя на коленях, тот неосознанно пододвинулся в его сторону на какой-то дюйм.
— Отвратительно! — Лайэн кончиком языка слизнул кровь с прокушенной губы. Солоноватый металлический привкус помог ему ненадолго забыть о густом аромате пихты, заполнившем комнату.
— О? — Лиань с улыбкой поднялся на ноги и медленно направился к нему. Одновременно с этим наружу хлынула мощная волна Феромона, полностью окутывая пленника. — Но твое тело говорит об обратном.
http://bllate.org/book/35661/4411160
Готово:
