Слова эти заставили обоих невольно вздрогнуть.
Сам Чжи Цин был поистине потрясен тем, что только что ляпнул не какую-нибудь глупость в духе я просто загляделся на твои руки, а подумал совсем о другом.
Бянь И же, вероятно, не ожидал, что этот человек окажется столь никчемным. Они молча переглянулись, после чего Бянь И обронил лишь одно: «Ужасно хочется есть». Он убрал палец, снова зажег свет и чуть качнул другой рукой — та самая птица тотчас угодила прямо в его ловушку.
Он произнес: «Идем со мной».
Словно чувствуя некоторую неуместность такого приглашения, он тут же добавил: «Ужинать».
Попугай, лапка которого была привязана, даже не сопротивлялся — он просто снова устроился на плече у Бянь И и завопил: «Ужинать! Ужинать!»
Единственным плюсом следования за Бянь И было, пожалуй, то, что вокруг было светло.
Наступил вечер, и ученики Секты Десяти Тысяч Мечей, похоже, строго соблюдали особый распорядок дня: в этот час на улице не было ни души, и весь Пик Саньцин погрузился в тишину.
В Высших Небесах долгая ночь казалась днем, точнее, понятия ночи там не существовало вовсе — все всегда было залито светом, и с такой кромешной тьмой Чжи Цин столкнулся впервые.
Его комната находилась в некотором отдалении от бамбуковой хижины Бянь И. Днем эту тропинку можно было пройти без труда, но в ночной темноте идти здесь было все же тяжеловато.
Дорога вилась не по прямой, а повторяла естественные очертания берега озера. Духовная ци здесь клубилась в изобилии, и растения словно так и рвались в рост, а травы и кусты искрились крошечными огоньками светлячков.
Сквозь это мерцание Чжи Цин смутно разглядел раскинувшийся рядом водоем, заросший лотосом.
Надо полагать, легкий ненавязчивый аромат, витавший кончика его носа все это время, исходил именно от этих цветов.
Бянь И больше не нес светильник в руках. Он шел позади Чжи Цин, удерживая с помощью духовной ци тот самый сгусток света и направляя его перед ними, так что дорога для обоих была ярко освещена.
Чжи Цин чувствовал, что Бянь И идет совсем недалеко, но звуки шагов за спиной отчетливо напоминали, что тот неотступно следует следом.
Он никогда прежде не видел столь нетронутой, дикой природы, и на какое-то мгновение все вокруг — от запаха до открывшейся картины — показалось ему невероятно диковинным. Он вертел головой вверх-вниз, налево-направо, пока его взгляд не упал на световой шар. Только тогда он заметил, что внутри него горело вовсе не пламя свечи, а сияющий сгусток духовной ци, и это показалось ему забавным.
Для этого огонька даже смастерили специальный абажур — неужели это тоже обычай смертных?
Как ни странно, выглядело это поистине красиво: на абажуре были вырисованы узоры в виде лотосов, и стоило свету загореться, как проступали полупрозрачные лепестки, словно распускающиеся ночной порой.
Это зрелище словно восполняло нехватку нераскрытых бутонов на соседнем пруду.
Чжи Цин так увлеченно разглядывал узоры на светильнике, что на миг позабыл о своем нынешнем детском теле. Он ступил невпопад, оступился на следующей ступеньке и рыбкой полетел вперед прямо на этот светильник — но в следующее мгновение оказался в крепких и мягких объятиях.
Бянь И поймал его.
В нос тут же настойчиво, без всяких церемоний ворвался аромат лотосов.
«Смотри под ноги», — тихо произнес Бянь И, так же осторожно отпустив его. Убедившись, что Чжи Цин снова прочно стоит на ногах, он отступил на шаг, вновь увеличивая расстояние между ними.
Чжи Цин повернул голову и успел заметить лишь мелькнувший сбоку край развевающегося рукава.
Опустив взгляд, он обнаружил крошечный, совершенно неприметный камешек, о который только что споткнулся. На сердце у него одновременно всколыхнулись и благодарность, и жгучий стыд, и он не знал, какое из этих чувств перевешивает.
С тех пор как он рухнул с небес, он только и делал, что позорился, позорился и снова позорился.
Нет, вернее было бы сказать — ронял божественное достоинство.
Наконец смирившись с мыслью о собственном позоре, Чжи Цин на короткое время отбросил всю свою гордость: «…Благодарю, Учитель».
Услышав это, Бянь И изрек: «Культиватор меча должен всегда соблюдать осторожность и не терять бдительности».
Какое поистине исчерпывающее и живое наставление.
Чжи Цин кивнул и промолчал. Даже сидевший на его плече и непрестанно бормотавший попугай на этот раз притих, не издавая ни звука. В наступившей тишине оба двинулись дальше, шаг за шагом пробираясь сквозь безмолвный мрак.
На сей раз Чжи Цин глядел под ноги и действительно больше не падал.
Пока его живот не издал донельзя бесславное урчание.
Звук этот прозвучал так громко, будто он во весь голос объявил о своем голоде.
Сидевший на плече попугай дважды каркнул, словно всласть посмеявшись над ним.
Чжи Цин мысленно выругался: «…Уж я доберусь до этой проклятой птицы, содрал бы с нее шкуру живьем!»
Однако это урчание длилось недолго — извилистая тропинка наконец подошла к концу, и Чжи Цин увидел впереди бамбуковую хижину.
Вокруг хижины было гораздо светлее. Бянь И убрал светильник, распахнул дверь и знаком пригласил Чжи Цин войти.
Хотя комната казалась бедноватой, яркий свет делал ее более уютной и обитаемой. Осмотревшись по сторонам, Чжи Цин заметил лишь постель да стул, и, не раздумывая, рухнул на сиденье.
…Какое жесткое!
Стул в комнате Бянь И оказался еще тверже, чем в его собственной спальне!
Поморщившись, Чжи Цин опустил взгляд и какое-то время подозрительно разглядывал предмет мебели, но не смог найти в нем ни единого отличия от того, что стояло в его комнате — обыкновенные деревянные стулья.
Оба были сделаны из дерева, но один неизменно оказывался жестче другого, и при этом на таком стуле еще и предстояло ужинать! Какая несправедливость!
Тем временем Бянь И, разобравшись со светильником, обернулся и заметил ерзающего на стуле Чжи Цин с лицом человека, переживающего тяжкий крах надежд. Кончики его пальцев чуть шевельнулись, и из пола у стола прямо на глазах полезли переплетающиеся стебли лозы, которые за пару мгновений сплелись в удобное кресло.
Он сказал: «Садись сюда».
Услышав это, Чжи Цин тут же пружинкой подскочил со старого стула и в два-три шага перебежал к противоположной стороне стола, усаживаясь на новое место.
На сей же раз сиденье оказалось пружинистым и мягким — куда лучше прежнего, на нем вполне можно было сидеть. Размышляя об этом, Чжи Цин протянул руку и потрогал упругие стебли лозы.
«Практика в Секте Десяти Тысяч Мечей куда суровее, чем в других обителях», — произнес Бянь И, отвязывая от пояса свой меч и прислоняя его к стене рядом с остальными клинками.
Чжи Цин подумал про себя, что так оно и есть: одни только эти деревянные нары и жесткие стулья способны отбить всякое желание здесь оставаться. Стоило ему представить, что каждую ночь придется спать на такой жесткой доске, как ему становилось дурно.
Он ничего не ответил, но в этот момент снаружи раздалось легкое постукивание — это пришли девушки из кухни.
Почтительно поклонившись, они внесли блюда и по знаку Бянь И прошли в комнату, аккуратно расставляя еду на столе.
В самом хвосте процессии шла седовласая старушка, спина которой, впрочем, оставалась прямой. Она пришла вовсе не для того, чтобы подавать еду, а судя по всему, лишь ради беседы с Бянь И.
Чжи Цин сидел внутри и сквозь снующих туда-сюда кухарок все же расслышал обрывки их разговора.
Старушка произнесла: «Ты ведь давным-давно постиг Ину, с какой стати тебе вдруг понадобилось ужинать?»
Бянь И ответил: «Захотелось».
Старушка рассмеялась: «По мне так не тебе захотелось, а какому-то малому сопляку».
С этими словами она слегка повернула голову, и взгляды Чжи Цин и ее чистых, ясных глаз встретились.
Бросив на него лишь один мимолетный взгляд, старушка снова перевела глаза на Бянь И: «Не отпирайся. Сегодня вовсю судачат по всей Секте Десяти Тысяч Мечей: говорят, великий Бессмертный Достопочтенный Бянь И подобрал какого-то дурачка, которого пришибло камнем. Малец едва открыл рот, как заявил, будто он сами Небеса, и заявился прямиком к Бянь И… А ты, будучи человеком великой щедрости, взял да притащил его к себе».
Услышав это, Чжи Цин мысленно выругался: «Какая чушь! С чего это я вдруг от удара камня поглупел? Каждое мое слово — чистая правда, а эти невежды просто не признали истинного владыку! И еще смеют за спиной болтать, будто я с ума сошел!»
Но тут раздался голос Бянь И: «Он искал меня».
Смысл этих слов был очевиден: раз искал меня, то я за него и в ответе.
Чжи Цин мысленно кивнул: вот это верно! Мало того что в ответе, так еще должен слушаться меня, не заглядываться на всяких встречных и поперечных и не причинять вреда Небесам!
Старушка тихо фыркнула: «Да-да, твой же гость, тебе и отвечать. У тебя вечно так: кого ни встретишь, обо всех готов заботиться. Вон, того пацаненка, что ты приволок пару дней назад, он тоже приходил к тебе на днях — и по какому пустяковому делу! Мне уже надоело слушать его жалобы, не то что тебе».
На слегка затененном профиле Бянь И мелькали тени от суетившихся вокруг людей: «Вы же знаете, я не из тех, кто может пройти мимо чужой беды».
Старушка бросила взгляд на уже накрытый стол: «Ладно, еда готова. Ты спасаешь людей, это понятно, но пора бы тебе уже научиться кому-то отказывать. Не буду больше докучать, старческий язык вечно без умолку мелет — не бери в голову, иди ужинать со своим маленьким учеником».
С этими словами она развернулась и увела за собой кухарок.
Бянь И провожал их взглядом до тех пор, пока их силуэты не скрылись во тьме, после чего молча затворил дверь. Обернувшись, он увидел, что Чжи Цин уплетает еду за обе щеки, не поднимая головы.
Посмотрев на него какое-то время, Бянь И заметил, что хотя тот ел быстро, он вовсе не чавкал, не стучал палочками и не разбрасывал еду по тарелке. Движения его были стремительными, но вместе с тем сохраняли манеры и аккуратность — сразу видно, что человек из благородной семьи.
К тому же ел он с таким аппетитом.
Поразмыслив, Бянь И сел напротив и умолк.
Хотя тело Чжи Цин сейчас и выглядело как у «пухлого малыша», аппетит у него оставался прежним, и после пары лодок он почувствовал легкое насыщение.
В Высших Небесах он слыл известным капризулей: этого не ел, то не жаловал, признавал лишь искусно приготовленные блюда. Мясо должно было быть непременно нежным и тающим во рту, овощи — уваренными на наваристом мясном бульоне, а отец ради его прихотей даже вознес на небеса нескольких искусных поваров.
Нынешнее угощение выглядело совсем иначе: Секта Десяти Тысяч Мечей явно не принадлежала к числу мест, где уделяли особое внимание качеству жизни. Комната была убогой, ткани — грубыми, постель — каменной, а еда, разумеется, — самой простой.
Мясо оставалось просто мясом, овощи — просто овощами, и даже если их грубо закинули вместе в котел, это не могло скрыть их чужеродность друг другу.
И тем не менее, опомнившись, он обнаружил, что уже съел полпиалы риса.
Тут он вспомнил о Бянь И, поднял голову и спросил: «…Ты не будешь?»
Бянь И чуть покачал головой: «Я постиг Ину».
Чжи Цин протянул: «А-а».
Еще немного поразглядывав Бянь И и убедившись, что тот действительно не собирается ни есть, ни сердиться, он снова взялся за палочки и в несколько мгновений прикончил оставшуюся половину порции.
Есть под чьим-то присмотром его нисколько не смущало — с детства он привык к подобному вниманию, однако вид Бянь И, который то и дело собирался что-то сказать, но так и не решался, все же вызывал у него смутное любопытство.
http://bllate.org/book/35527/4393874
Готово:
