Чжи Цин присмотрелся: человек с каменным лицом перед ним явно был полон раздумий, но никогда не высказывал их вслух — типичный типаж из обучающих пособий.
Чжи Цин спустился сюда как раз для того, чтобы не дать ему замыкаться в собственных мыслях, из-за чего тот в конечном итоге мог бы запутаться и разрушить небеса и землю. Исходя из этого, его нынешняя задача заключалась в том, чтобы не позволить ему предаваться пустым раздумьям, поэтому он поспешно поправился:
— Учитель!
Крик прозвучал очень громко, заставив слова эхом отражаться от стен небольшой Бамбуковой хижины Бянь И, из-за чего даже журавли с соседнего Пика Белого Журавля то и дело поворачивали головы, чтобы посмотреть сюда.
— Не обязательно кричать так громко. — Ветер приподнял пряди волос у висков Бянь И, и он слегка прищурился.
Чжи Цин ответил:
— Хорошо!
Снова очень громко.
После того как это вырвалось, Чжи Цин был готов посмеяться над самим собой: он словно совсем не понимал человеческой речи. Но клянется небом и совестью, он вовсе не прилагал усилий, чтобы говорить громче, — это тело, казалось, от природы обладало мощной жизненной энергией, позволявшей ему звучать звонко, даже когда он не напрягался.
Выражение лица Бянь И почти не изменилось, он лишь слегка опустил взгляд. Его кончики пальцев коснулись щеки, и то синее существо, похожее на птицу, само потянулось к нему, чтобы потереться головой о руку.
Бянь И никак не отреагировал на грязь, оставленную на плече, и продолжил прерванную тему:
— В Секте Десяти Тысяч Мечей запрещено держать духовных питомцев, но незнание закона освобождает от ответственности. Этот попугай пока побудет у меня.
— А?
Чжи Цин как раз пристально смотрел на эту вонючую птицу, которая, не имея ни капли достоинства, только и делала, что подлизывалась, и молча скрежетал зубами. Услышав такие слова, он на мгновение опешил, издав лишь невнятный звук.
Бянь И, судя по всему, принял это замешательство за нежелание расставаться с питомцем. Бессмертный Достопочтенный повернул голову, взглянул на толстенькую птицу и пошел на уступку:
— Кормить будешь ты.
Взгляд Чжи Цина упал на попугая. Тот, топая по плечу Бянь И грязными лапками, начал вызывающе выкрикивать:
— Кормить! Кормить!
Сказав это, птица захлопала крыльями, подлетела к лицу Чжи Цина и начала порхать туда-сюда, победоносно виляя хвостом. Чжи Цин снова почувствовал, как внутри него закипает гнев, улучил момент, схватил птицу за длинный хвост и под возмущенный визг вырвал одно перо.
Попугай, почувствовав боль, полетел обратно к Бянь И и, не желая сдаваться, на всем пути жалобно кричал:
— Предатель! Предатель!
Крик был настолько пронзительным, будто Чжи Цин не просто выдернул у него едва державшееся перо, а собрался сварить из него суп, порубить на фарш, а оставшийся скелет посыпать специями и зажарить на огне.
Чжи Цин, сжимая в пальцах длинное перо, подумал про себя: разве эту вонючую птицу нужно специально кормить? Это же просто прожорливое создание, которое само способно объедаться до круглого состояния.
Однако, посмотрев на собственный живот, он был вынужден проглотить эти слова вместе с горьким осадком.Если говорить о талантах, то на Высших Небесах он, конечно, не числился в передовиках, но уж когда дело доходило до внешности, то здесь он смело ставил себя на первое место — и никто не осмелился бы оспорить это первенство. В последние годы его немало отчитывали то дядьки-наставники, то учителя, но никто и никогда не позволял себе критиковать его лицо.
Кончики пальцев Бянь И едва заметно шевельнулись, и капля синей духовной силы, превратившись в тонкую нить, легко обхватила лапку попугая. Затем он поднял взгляд, и его взор, словно невзначай, замер где-то за спиной Чжи Цина.
Чжи Цин проследил за его взглядом и обернулся. Неподалеку стоял юноша в зелено-голубой форме ученика секты. Похоже, он страдал от недоедания: фигура была настолько худой, что щеки заметно ввалились. Но даже при такой болезненной худобе легко угадывались прекрасные черты лица — стоило лишь немного подкрепить здоровье, и перед ними предстал бы статный и обаятельный юноша.
Встретившись взглядом с Чжи Цином, тот не проявил особого интереса, а скорее насторожился. Впрочем, этот взгляд задержался ненадолго: юноша быстро перевел глаза выше, прямо на Бянь И, стоявшего у дверей.
Его лицо, только что казавшееся тусклым, в тот же миг озарилось восторгом. В глазах вспыхнули искры радости, а голос прозвучал сдержанно и почтительно:
— Учитель!
Услышав это, Чжи Цин невольно вновь окинул взглядом зелено-голубую форму. Он не слишком хорошо разбирался в цветах одеяний Секты Десяти Тысяч Мечей, но точно знал, что ученики Пика Саньцин носят сине-белые одежды. Раз этот юноша не с Пика Саньцин, с какой стати он называет Бянь И учителем?
Однако Бянь И отпустил попугая, к лапке которого только что прикрепил нить из духовной силы, и тихо произнес:
— М-м.
Это был знак того, что он принял обращение.
Худощавый ученик, не мигая, смотрел на Бянь И. Увидев, что тот откликнулся, он почти радостно сделал несколько шагов вперед — ровно столько, чтобы оказаться на шаг ближе к Бянь И, чем Чжи Цин.
Чжи Цин: «?»
Тот, наконец, удовлетворенно произнес:
— Глава секты просил вас явиться на собрание.
Хотя он и склонился в поклоне, взгляд его был устремлен не в пол: глаза беспокойно и лукаво бегали по сторонам, то и дело возвращаясь к фигуре Бянь И.
Бянь И словно не замечал этих странных маневров. Он лишь слегка кивнул в знак согласия, а затем с помощью духовной ци достал из комнаты два фарфоровых флакона и протянул их юноше.
— ...Учитель уже спас мою никчемную жизнь, и я не могу принять от вас еще и эти пилюли.
Слова прозвучали поспешно, с оттенком нервозности, а костяшки пальцев юноши побелели от напряжения. Чжи Цин, недоуменно вглядываясь в его лицо, в следующую же секунду столкнулся с парой лукавых, хитрых глаз.Бянь И не стал пускаться в долгие препирательства, а просто, окутав те два маленьких флакона духовной ци, вложил их в руки юноши — жест был довольно двусмысленным.
Мальчишка помедлил, затем с благоговением принял дар и принялся отвешивать поклоны, выражая глубочайшую признательность. Его ясные глаза то и дело поблескивали, глядя на Бянь И с такой искренней и непосредственной теплотой, что подобрать слова было невозможно.
Глядя на это, Чжи Цин подумал про себя: «А Бянь И ведь и правда подобрал себе лисенка… или дикого волчонка».
В конце концов, тот скрытый взгляд, которым юноша обменялся с ним секунду назад, не имел в себе ни капли чистоты или искренности. В нем не было даже тени стыда за лицемерие — напротив, читалось некое самодовольство.
Бянь И же, казалось, совершенно не придавал значения тому, что скрывается в душах двух молодых людей, и просто махнул рукой, показывая, что тому пора уходить.
Юноша поправил осанку, сложил ладони в приветственном жесте, так что синие фарфоровые флаконы с узором оказались на самом виду:
— Цзян Хуоин откланивается.
Закончив, он обернулся и, уходя, бросил на Чжи Цина взгляд, в котором отчетливо читался вызов.
Чжи Цин безмолвно поразился. Его мать была божеством, управляющим человеческими чувствами и страстями. С самого детства он был наслышан о том, как люди соперничают друг с другом, ревнуют или ведут себя наигранно из любви или почтения. Однако видеть подобное вживую ему еще не доводилось, и он относился к таким рассказам с долей скепсиса. Теперь же он воочию убедился в правдивости этих историй.
Просто притворщик.
Флаконы можно было легко держать, даже совершая поклон, зачем было специально выставлять их напоказ? Достаточно было просто поклониться и сказать, что ты ученик, к чему было лишний раз подчеркивать свое имя? Поклонился — так иди, есть дело — так говори, зачем было втискиваться между ним и Бянь И, когда они разговаривали?
Недочетов было столько, что придраться ко всему за один раз оказалось невозможно.
Чжи Цин невольно покосился на Бянь И и увидел, что тот не заметил ничего странного — он был занят тем, что собирал в ладони духовную ци, чтобы понемногу очистить плечо от грязи.
Будучи обладателем двойного духовного корня воды и дерева, он сейчас использовал технику очищения, задействуя свойства собственной духовной силы. Ткань на правом плече намокла, обрисовывая плавную и крепкую линию плеча, а уже в следующее мгновение он направил духовную силу, и ткань вновь стала сухой.
Затем он с помощью духовной ци притянул из комнаты ленту для волос и принялся медленно, без спешки, собирать длинные пряди. Лента выглядела простой, но на ней была вышита тонкая узором лотоса; чувствовалось, что каждый стежок сделан вручную — вряд ли это поделка Секты Десяти Тысяч Мечей.
Может быть, взгляд Чжи Цина был слишком пристальным, но Бянь И, закончив с волосами, слегка повернул голову:
— Позову тебя позже.
Намек на то, что пора бы и честь знать, был более чем прозрачным.
Чжи Цин расплылся в улыбке:
— Тогда буду ждать зова Бессмертного Достопочтенного в своей комнате.
Уж будьте добры, не заставляйте младшего ученика ждать слишком долго — Бессмертный Достопочтенный должен держать свое слово.
Бянь И откинул назад несколько прядей, упавших на плечи, мельком взглянул на него и, повернувшись, произнес:
— Чжан Мин.
Гу Чжанмин возник из ниоткуда, словно призрак, и с глубоким почтением поклонился:
— Учитель.
Чжи Цин вздрогнул от его внезапного появления, но, увидев манеру поведения Гу Чжанмина, ехидно подумал: «Вот, гляди и учись, именно так и должен вести себя нормальный ученик».
Бянь И отдал распоряжение:
— Проводи своего младшего брата.
Он раскусил истинный смысл слов Чжи Цина, но решил не тратить на него лишних слов, просто приказав Гу Чжанмину, который служил своеобразным посредником между ними, увести его прочь. Чжи Цин подумал, что Бянь И оказался весьма изворотлив, ловко уйдя от его подколки.
Раз уж так вышло, Чжи Цин не стал больше докучать Бянь И и послушно встал рядом с Гу Чжанмином, провожая его взглядом. Мастер уровня Бянь И уже давно не нуждался в том, чтобы ступать на настоящий меч — для полета ему было достаточно лишь синего силуэта меча, созданного из духовной силы.
Чжи Цин, не отрываясь, следил за стройной фигурой и, подняв руку, похлопал Гу Чжанмина по плечу:
— Это было намерение меча?
— Да, но сейчас есть дело поважнее.
Серьезный старший ученик Гу Чжанмин обернулся, оглядел окрестности и, убедившись, что поблизости никого нет, довольно осторожно спросил:
— Как тебе удалось заставить того демона уйти?
Тот демон, о котором он говорил, был, разумеется, одним из главных героев сплетен о «романтических приключениях» Бянь И — Владыка Демонов. Чжи Цин хорошо его запомнил: когда тот выскочил из комнаты, отметка у него на лбу еще светилась.
Чжи Цин почувствовал недоброе — он ведь и вправду собирался отправиться туда, как и предсказывал Гу Чжанмин. В таком свете его любопытство выглядело вполне закономерным.
Гу Чжанмин, видя, что выражение лица Чжи Цина стало мрачным и непонятным, а сам он колеблется, отвечать или нет, не выдержал:
— Это Бамбуковая хижина Учителя, здесь больше никого нет.
Чжи Цин промолчал.
Видя, что Чжи Цин молчит, Гу Чжанмин решил сыграть по-крупному:
— Давай так: если расскажешь, я исполню одну твою просьбу.
На этот раз Чжи Цин заинтересовался:
— Одну просьбу? Правда, любую?
Сказал он это таким тоном, будто собирался вытребовать что-то невероятное. Гу Чжанмин ощутил неясную тревогу и поспешно поправился:
— Отвечу на один твой вопрос.
Чжи Цин хмыкнул:
— Скучно. А я-то думал, ты действительно на всё готов… Ну ладно, у меня и правда есть один вопрос.
http://bllate.org/book/35527/4393872
Готово:
