Последняя фраза была адресована Фан Сюнье.
Однако Фан Сюнье по-прежнему молчал. Он разглядывал декорации вокруг: морская вода была слишком синей, солнце — чересчур ярким, и даже температура морского бриза не соответствовала тому книжному миру, который он сам сконструировал. Он пребывал в растерянности, не в силах даже понять, зачем он здесь стоит.
Фан Сюнье нахмурился. Ему хотелось сказать, что всё не так, что это неправильно, что это совсем не тот мир, который он создал, но в итоге лишь кивнул:
— Здравствуйте, режиссер Ду, я Фан Сюнье.
Как популярному в последние годы писателю, Ехо, Ду Канфу был наслышан о его нраве: надменный, упрямый, холодный. Поэтому, даже если внутри у режиссера и было какое-то недовольство, внешне он оставался сама любезность, обмениваясь приветствиями и представляя членов съемочной группы. В ответ он получил от Фан Сюнье лишь холодное «здравствуйте».
— Если во время съемок возникнут вопросы по сценарию, преподаватель Фан, смело говорите. В конце концов, вы — автор, вам лучше знать сюжет, — добродушно улыбнулся Ду Канфу.
Фраза, брошенная из вежливости, вдруг заставила Фан Сюнье стать предельно серьезным:
— Вы действительно уверены, что хотите, чтобы я это сказал?
Все вокруг умолкли, атмосфера стала неловкой. Стоявший рядом помощник режиссера прочистил горло, чтобы прервать затянувшуюся паузу:
— Кхм-кхм, чуть не забыл! Наш исполнитель главной роли еще не знаком с преподавателем Фаном.
Говоря это, он повернулся и крикнул в сторону одного из углов площадки:
— Цзян И! Цзян И, иди сюда!
Фан Сюнье проследил за его взглядом. Первым, что бросилось ему в глаза, была изящная спина. Человек в белой рубашке стоял на скале, повернувшись ко всем спиной, его полы развевались на морском ветру, обнажая узкую полоску талии, видневшуюся из-под хлопковой футболки. Он был настолько худым, что казалось, порыв ветра мог его опрокинуть.
Чуть выше виднелись длинные, мягкие черные волосы, небрежно собранные в пучок. Несколько выбившихся прядей падали на шею, отчего кожа казалась ослепительно белой.
Услышав свое имя, человек слегка повернул голову. Все смогли разглядеть его острые, тонкие линии подбородка и сигарету, зажатую в зубах — незажженную, с золотистым узором на темно-коричневом фильтре.
Возможно, из-за яркого света Фан Сюнье даже узнал марку — это были его любимые «Черный Ланьчжоу», сигареты с северо-запада, отдающие запахом пыльных бурь, молодой травы и талых снегов. Терпкие, грубоватые, с едва уловимой, необъяснимой горчинкой — в этом приморском городе такие редко встретишь.
Освещенный теплыми лучами солнца, он повернулся к собравшимся, слегка прищурился, одарил их отстраненной, равнодушной улыбкой и громко произнес:
— Иду.
Низкий голос, оседлав морской бриз, мягко коснулся слуха Фан Сюнье. Тот прикусил щеку изнутри, во рту пересохло, а в голове возник странный гул — верный признак того, что просыпается никотиновая зависимость.
Пришлось сосредоточить всё внимание на человеке впереди.
Если всё вокруг было не таким, как в мире, созданном Фан Сюнье, то этот мужчина стал исключением. Он был до ужаса похож на книжного художника — такого же упрямого, болезненного, худого и сломленного.
Или, вернее сказать, он был поразительно похож на те строчки, что выводил Фан Сюнье. На мгновение Фан Сюнье показалось, будто Цинь Син сошел со страниц книги, принеся с собой прохладное дыхание соленого океана.
Расстояние в несколько шагов было преодолено быстро. Заметив, что Фан Сюнье пристально смотрит на сигарету, мужчина виновато улыбнулся, спрятал её в карман рубашки и, взглянув на Ду Канфу, спросил:
— Режиссер Ду, вы что-то хотели?
— Да так, пришел преподаватель Ехо, решил познакомить вас. Если есть вопросы по сюжету, можешь у него спросить, — ответил Ду Канфу и представил Цзян И: — Преподаватель Фан, это Цзян И, исполнитель роли Цинь Сина. Сяо Цзян очень старается, ради этой роли похудел почти на пятнадцать цзиней. Очень добросовестный и серьезный актер.
Слушая представление, Цзян И медленно перевел взгляд на помрачневшее лицо писателя. В глазах мужчины читались любопытство и пытливость. Цзян И почти не читал художественной литературы, а имя Ехо услышал лишь однажды, когда в группе обсуждали его как чудака со странным характером. В памяти всплыла лишь одна фраза: «Ну конечно, ведь все, кто снимается по книгам Ехо, сразу становятся звездами».
Цзян И хотел славы, поэтому приложил немало усилий, чтобы получить роль в «Преследующем облака». Даже если он совершенно не разбирался, кто написал «Творение мира» — Да Винчи или Микеланджело — это было неважно.
Но кого это волнует? В индустрии развлечений репутация и связи значат больше, чем реальный талант. Если инвесторы говорят, что он подходит, значит, он подходит. А до остального ему дела нет, главное сейчас — расположить к себе автора.
С этой мыслью Цзян И изобразил на лице приторно-подобострастную улыбку, отрепетированную перед зеркалом десятки раз. Он знал, как именно нужно улыбаться, чтобы нравиться людям.
Слегка склонив голову, он с деланной скромностью протянул руку, а в его голосе зазвучали нотки искреннего восхищения, ровно столько, чтобы не переборщить с фальшью:
— Преподаватель Ехо, здравствуйте! Я Цзян И. Много о вас слышал и вот, наконец, выдался шанс встретиться лично. Я ваш преданный читатель, надеюсь, вы не откажете мне в автографе?
Фан Сюнье уставился на протянутую руку, слегка нахмурившись. То странное чувство вновь вернулось. Он испытывал отвращение к подобной лести и юркости — по его мнению, Цинь Син не мог быть таким. Подняв взгляд на Цзян И, чьи щеки впали от худобы, он неожиданно спросил:
— Какая моя книга вам нравится больше всего?
— А? — Цзян И замер. Обычно люди в их кругу понимали правила игры, и мало кто, подобно Фан Сюнье, был способен так открыто демонстрировать нежелание любезничать. Застигнутый врасплох, он помедлил секунду, прежде чем ответить: — Э-э… ну, та… «Пути нет».
Ответ оказался неожиданным для Фан Сюнье. Он уже было открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут прибежал помощник режиссера и объявил, что декорации готовы к съемке.
Цзян И облегченно выдохнул, смертельно боясь, что писатель начнет расспрашивать о впечатлениях от книги, и, поспешно извинившись, ушел вслед за помощником.
Когда съемки начались, Фан Сюнье и Сюй Сыюань отошли в сторону. Наблюдая за Цзян И, стоящим на скале, Фан Сюнье вдруг почувствовал, как душа Цинь Сина словно вернулась в этого человека, и прежняя вульгарная фальшь показалась лишь игрой воображения.
— Ну вот, можешь возвращаться к написанию книг, — сказал Сюй Сыюань.
— Еще не время, — ответил Фан Сюнье, погрузившись в свои мысли, и сам нашел себе место, чтобы присесть.
Сюй Сыюань не понял его намерений, но решил не перечить этому «предку» и отошел в сторону, чтобы ответить на телефонный звонок.
http://bllate.org/book/35464/4384908
Готово:
