Фу Тинчуань мысленно провёл пальцами по переносице: «Это же диалог двух совершенно разных миров…»
Цзян Тяо натянула широкие рукава, набросила на плечи шарф и подвернула манжеты до локтей, чтобы во время съёмок ничего не выглянуло и не выдало современную одежду.
Она подняла руки, разглядывая свой наряд.
Белая рубашка сверху, узкие брюки снизу и поверх всего — древний костюм. Выглядело всё это крайне странно.
Но как бы ни было странно, она всё равно оказалась рядом с Фу Тинчуанем на одной дорожке.
Впрочем, «рядом» — громко сказано.
Её рост едва достигал метра шестидесяти, и высокий хвост на затылке еле доставал до его плеча.
Режиссёр Тун напоследок дал пару указаний:
— Сяо Цзян, сейчас, как я скажу «мотор», ты подходишь и берёшь указательный палец Фу-лаосы, потом делаешь два шага, и он сам берёт твою руку — так, чтобы ваши пальцы переплелись, и вы шли, крепко держась за руки. Это вы, конечно, оба знаете. Потом проходите ещё несколько шагов — с лёгким покачиванием, будто гуляете, естественно, без напряжения. В монтаже всё подправим.
— Хорошо, — кивнула Цзян Тяо.
Режиссёр Тун вернулся к монитору, но не спешил давать команду — видимо, давал им время подготовиться.
— Господин Фу, у меня совсем нет опыта, если что-то сделаю не так — потерпите, пожалуйста, — тихо, почти шёпотом, предупредила Цзян Тяо Фу Тинчуаня.
Фу Тинчуань смотрел прямо перед собой:
— Мм.
Лёгкий носовой звук, словно журчание воды о камень, прокатился по её сердцу, и она сразу немного успокоилась.
— Начинаем? — осторожно спросил режиссёр Тун.
Фу Тинчуань кивнул в сторону съёмочной группы.
— Мотор! — скомандовал режиссёр.
Сердце Цзян Тяо снова забилось, как барабан.
В груди грохотал поезд, готовый вырваться наружу через уши.
Первое действие… наверное, подойти и взять его за палец?
Её указательный палец всё это время держал край рукава, чтобы широкая ткань не мешала движению.
От бешеного сердцебиения она не могла удержать руку в покое — пальцы, рука, всё дрожало, когда она потянулась к его ладони.
Она не могла справиться с дрожью, но всё равно, стиснув зубы, нащупывала его руку.
Где же его рука?
Кажется, она её совсем не находила… Чёрт возьми, надо было заранее посмотреть, где она!
Лёгкий ветерок с озера коснулся её лица, и щёки залились жаром, как и ладони.
И вдруг её пальцы уловили лёгкую прохладу — она поняла, что уже почти коснулась его кожи.
Цзян Тяо, словно утопающая, ухватилась за этот спасительный контакт.
Но в тот самый миг, как её пальцы коснулись его, Фу Тинчуань резко отдернул руку!
Будто вместо нежной плоти к нему прикоснулась игла.
На площадке воцарилась гробовая тишина — никто не мог понять его реакцию.
— Фу-лаосы, что случилось? — встревоженно спросил режиссёр, опустив рацию.
Фу Тинчуань отвернулся, поправил рукав и спокойно ответил:
— Статическое электричество.
— А-а, статика! Да, осенью часто бывает, — рассмеялся режиссёр Тун с облегчением. — Ничего страшного, повторим.
Цзян Тяо опустила глаза на свою руку. Она долго её разглядывала, пытаясь понять: было ли там на самом деле статическое электричество?
**
Съёмочный день завершился.
Фу Тинчуань снял грим, переоделся и, как обычно, в сопровождении ассистента Ху Чэя быстро сел в микроавтобус.
Ху Чэй был не просто его помощником и водителем, но и близким другом.
Машина выехала из киностудии «Танчэн».
Фу Тинчуань надел шейную подушку, лениво откинулся на сиденье и закрыл глаза.
Сегодня сняли не так уж много, но почему-то чувствовал себя вымотанным.
Ху Чэй несколько раз поглядывал на него в зеркало заднего вида и спросил:
— Старина Фу, всё в порядке?
— Мм… — лениво отозвался тот.
— Во второй попытке ведь всё отлично прошло. Не зацикливайся на этом. К тому же теперь тебе грим делает тот самый мастер, так что та девушка больше не будет тебя трогать. Держи себя в руках, старина.
Ху Чэй редко говорил так серьёзно, без обычной иронии.
Фу Тинчуань не ответил и больше не шевелился.
В темноте перед глазами вновь возник образ её руки.
В сцене, где их пальцы должны были переплестись, она осторожно вставляла свои пальцы между его…
Как маленькая рыбка — скользкая, живая.
Хотелось сжать её крепче, не отпускать.
Подушечки его пальцев ощутили лёгкую влажность её ладони.
Её рука была не из тех, что «мягкие, как без костей» — под кожей чувствовались тонкие, хрупкие косточки, словно молодые побеги бамбука. Он мог полностью контролировать её, и стоило чуть сильнее сжать — и они бы сломались.
А ему хотелось давить ещё сильнее, будто впиться в неё всем телом, влить её плоть и кровь в собственную кожу…
Хотелось повести её руку дальше — к другим частям своего тела…
Хватит.
Фу Тинчуань прикрыл лицо ладонями, провёл ими по щекам, затем взял бутылку с водой и сделал несколько больших глотков холодной воды, чтобы охладиться.
Пульс участился, и тело уже отреагировало.
Друг впереди сосредоточенно вёл машину, а он сзади предавался грязным фантазиям.
Даже днём, во время съёмок, его влечение было неудержимым.
К счастью, он сумел его подавить.
Ему уже тридцать шесть. Почему эта извращённая склонность до сих пор не исчезла?
С тех пор как он повзрослел, вид красивых женских рук вызывал у него не просто возбуждение, но настоящий сексуальный импульс — физический, непреодолимый.
Всю свою карьеру в индустрии он тщательно скрывал эту «низменную странность». Ему встречались актрисы с прекрасными руками, но он всегда избегал лишних прикосновений.
Актёр остаётся актёром потому, что никто не видит его истинного «я».
К тому же ранее он проходил длительный курс психотерапии втайне от всех.
Он думал, что справился.
Пока не увидел руки Цзян Тяо.
Цзян Тяо вернулась в отель и рухнула на кровать лицом в подушку.
Щёки до сих пор горели, будто она перебрала с вином, сердце томилось, а походка была лёгкой, почти невесомой.
Она держала за руку своего кумира! Ааааааааа!
Даже в самых безрассудных мечтах за всю свою жизнь она не могла представить подобного ощущения — столь прямого, столь реального.
Хотелось выскочить к окну и закричать от восторга, но боялась потревожить соседей. Да и в номере она была не одна.
С ней в стандартном двухместном номере жила Сунь Цин — коллега по визажу, младше её по стажу.
Сунь Цин быстро приняла душ и вышла.
Цзян Тяо услышала щелчок замка и поспешно села, делая вид, что спокойно листает телефон.
Сунь Цин, вытирая волосы полотенцем, спросила:
— Цзян Тяо, ну как тебе рука Фу Тинчуаня? Опиши ощущения!
— Какие ощущения? — не поднимая глаз, буркнула Цзян Тяо.
— Ну, рука кумира! Что чувствовала?
— Ну… просто рука. Ничего особенного, — Цзян Тяо не находила слов, да и хотела оставить этот розовый трепет при себе.
Разговор между взрослыми знакомыми женщинами часто скатывается к интимным темам. Сунь Цин уселась на край её кровати и подмигнула:
— Ну правда? Не было такого, чтобы… сразу намокла?
— Ты что несёшь! — Цзян Тяо покраснела и швырнула в неё подушкой. — Мои чувства к идолу святы!
— Да ладно тебе! Весь вэйбо сейчас кричит: «Хочу затащить Фу Тинчуаня в постель» или «Хочу, чтобы Фу Тинчуань затащил меня». Не верю, что ты такая святая.
Сунь Цин увернулась от подушки и включила фен, направив струю горячего воздуха ей в лицо:
— Я же серьёзно спрашиваю, а ты ещё и бьёшь?
Цзян Тяо зажмурилась от жара и, надувшись, упала на спину:
— Уйди.
Сунь Цин перестала дразнить её, выдернула вилку и ушла в ванную.
Честно говоря, Цзян Тяо не испытывала того, о чём говорила Сунь Цин.
За все эти годы, что она фанатела Фу Тинчуаня, у неё почти не возникало сексуальных фантазий о нём.
Для неё он всегда был святым, недосягаемым. Его нахмуренные брови излучали аскетизм, его редкая искренняя улыбка — доброту, а широкие плечи — надёжность. Всё в нём — движения, взгляд, осанка — говорило о спокойствии и уравновешенности.
Он почти никогда не ассоциировался у неё с чем-то пошлым или эротичным.
Однажды она читала фразу, идеально описывающую чувства таких, как она:
«С самого начала я знала: даже если я преодолею все расстояния, приду к тебе и скажу сквозь слёзы „Я люблю тебя“, ты лишь вежливо кивнёшь и ответишь „Спасибо“.»
Она не ждала ответа, не мечтала о взаимности.
Ей было достаточно знать, что он существует, и, возможно, ему приятно осознавать, что его так любят.
Вот и всё её чувство к Фу Тинчуаню.
**
После дневного перевозбуждения Цзян Тяо не могла уснуть.
Она ворочалась, но сон так и не шёл.
Наконец, она тихо встала, накинула куртку и вышла на улицу.
Было поздно. Во дворе отеля царила тишина. Жёлтые листья гинкго уже наполовину сменили зелень, а в воздухе витал аромат осенних цветов.
Казалось, даже ветер стал золотистым, шелестя травой и напевая осеннюю поэму.
Цзян Тяо крутила в пальцах ключ-карту от номера.
Пройдя по гравийной дорожке, она вдруг заметила у кустов в конце тропинки чёрную фигуру.
Приглядевшись, она узнала человека.
Фу Тинчуань.
Его чёрные волосы сливались с ночью.
Плечи были прямые, даже в присевшем положении он не выглядел сутулым.
Он то и дело что-то вынимал из левой ладони правой рукой и бросал в траву.
Когда Цзян Тяо подошла ближе, она услышала, как он что-то бормочет:
— Ешь же… ну давай…
— Господин Фу? — неуверенно окликнула она, не зная, стоит ли мешать.
Он слегка повернул голову, узнал её и вежливо улыбнулся:
— Госпожа Цзян.
Он помнил её имя — для Цзян Тяо это было настоящим сюрпризом.
Фу Тинчуань выбросил последнее, стряхнул крошки с ладоней и встал.
— Что вы там рассматриваете? — спросила Цзян Тяо, подходя ближе и заглядывая за кусты.
За невысоким кустарником свернулся в комок белоснежный котёнок.
Самая обычная дворовая кошка, очень худая, с заострённой мордочкой.
В районе киностудий, особенно в отдалённых, всегда много бездомных животных — люди приезжают, и за ними тянется целая армия бродяг.
— Дикая кошка, — Фу Тинчуань засунул руки в карманы. — Я вышел на пробежку, услышал мяуканье и пошёл на звук. А как увидела меня — сразу замолчала.
Теперь Цзян Тяо присела на корточки, обхватив колени руками, и уставилась на белый комочек.
Заметив разбросанные кусочки хлеба, она спросила:
— Вы кормите её хлебом?
— На ресепшене был только он, — равнодушно ответил Фу Тинчуань, стоя над ней. — Но она ни кусочка не берёт.
Его голос звучал хрипло, будто в нём была и песок, и вода — как раз для такой тихой осенней ночи.
Цзян Тяо уловила в его тоне лёгкое раздражение и не смогла сдержать улыбки:
— Кошки обычно хлеб не едят.
— Да она, похоже, умирает с голоду, а всё равно привередничает! — нарочито грозно бросил он котёнку.
Бедняжка и ухом не повела, только дрожала.
Цзян Тяо встала:
— Я схожу на ресепшен, спрошу, нет ли сосиски. Конечно, кошкам её много нельзя, но хоть подкрепиться.
Она развернулась и побежала обратно.
Фу Тинчуань некоторое время смотрел ей вслед, потом снова опустил взгляд на котёнка.
**
Цзян Тяо быстро вернулась с сосиской.
Маленькой, короткой.
— На ресепшене были только чашки с лапшой, я вытащила оттуда, — объяснила она, ловко разорвав оболочку зубами. — Больше ничего нет.
Она отломила кусочек и бросила перед котёнком:
— Теперь точно съест.
Ароматная сосиска не оставила шансов — котёнок поднял голову, понюхал и начал аккуратно кусать.
— Эта малышка… — Фу Тинчуань тяжело вздохнул.
Котёнок уткнулся мордочкой в еду, и его пушистый лоб вызвал у Цзян Тяо волну нежности. Она потянулась, чтобы погладить его по голове.
— Ай!
Тонкий вскрик прорезал ночную тишину. Фу Тинчуань мгновенно наклонился:
— Что случилось?
Девушка, всё ещё на корточках, медленно подняла руку, будто школьница, просящая разрешения выйти:
— Поцарапала… Не заметила.
Под уличным фонарём её рука казалась белоснежной, словно тёплый нефрит.
Только на среднем пальце алела тонкая царапина с капелькой крови.
Сердце Фу Тинчуаня заколотилось. Он отвёл взгляд и стал искать котёнка.
Тот уже отполз на пару шагов, сжимая в зубах остаток сосиски и настороженно глядя на них.
Фу Тинчуань хотел что-то сказать — поругать кошку или спросить, как она себя чувствует?
Но ни одно из слов не казалось уместным.
— У бездомных животных сильно развит инстинкт защиты еды, — первой заговорила Цзян Тяо. — Да у неё ещё и лапа раненая.
Она включила фонарик на телефоне и осветила переднюю лапку:
— Видите?
Фу Тинчуань пригляделся: на левой лапке, у сустава, зияла большая гнойная рана, подсохшая от ветра.
http://bllate.org/book/3542/385590
Готово:
