Внезапно явившийся монах был облачён в белоснежное одеяние. Тощий, костлявый, он излучал столь чистую, возвышенную ауру, а на губах его замерла едва заметная кроткая улыбка, что один лишь взгляд на него невольно внушал симпатию. И в то же время подходить ближе никто не смел — из страха осквернить эту святость.
Но более всего притягивали взор его глаза. Ясные, чистые, подобно утренним звёздам или взору новорождённого младенца, — настолько непорочные, что каждый непременно чувствовал собственное несовершенство.
Насмешка на лице старшего соученика из секты Великого Первоначала мгновенно исчезла, уступив место крайнему изумлению.
— Ма-мастер Таньюань… — вырвалось у него.
Собравшиеся у входа заклинатели никогда прежде не видели Дитя Будды. Услышав подтверждение, толпа взорвалась оглушительным гулом.
Неужели Чу Чжаолю и впрямь дозвался его?!
Чу Чжаолю ухмыльнулся с лёгким оттенком иронии:
— А что делать, если подступиться к тебе — задача не из лёгких?
В его словах сквозила саркастическая нотка, задевавшая, впрочем, вовсе не монаха.
Таньюань же, почти не ведавший мирской жизни и абсолютно не разбиравшийся в людских ухищрениях, ответил совершенно искренне и недоуменно:
— Если ты хотел со мной увидаться, нужно было просто прийти в секту Будды. Что же тут сложного?
Собрание онемело.
Перед ними стоял не кто иной, как Дитя Будды. Сокровище, которое секта Будды берегла пуще глаза и сотни лет не выпускала за ворота, трепетно ожидая его вознесения!
И эти двое общаются так непринуждённо?!
Пока все ошарашенно глазели на Чу Чжаолю, как ни в чём не бывало болтавшего с монахом, со стороны входа раздался суровый, исполненный власти голос:
— Что здесь происходит? Кто дерзит шуметь в таком месте?
Опешившие ученики секты Великого Первоначала встрепенулись и поспешно поклонились:
— Дядюшка Цзя!
Старейшина Цзя выступил вперёд с мрачной миной. Следом за ним шёл высокий, представительный учёный-муж в шёлковом уборе — вид он имел весьма благородный и изысканный.
Вокруг царила суматоха, однако прибывший сразу же выхватил взглядом из толпы Чу Чжаолю — слишком уж ярким, выбивающимся из общей массы был его облик.
Брови учёного мужа едва заметно нахмурились.
Ученики Тайюань тут же согнулись в глубоком поклоне:
— Приветствуем главу клана Чу!
Чу Чжаолю даже бровью не повёл, не удостоив его и беглым взглядом.
Молчавший доселе Се Мин чуть приподнял бровь и равнодушно окинул взором Чу Цзинчи.
После того как родители Чу Чжаолю сгинули без вести, власть в клане перешла к старшему брату его отца.
Отец Чу Чжаолю, Чу Цинцюй, в своё время был знаменитым на весь свет гением. Старший же брат, Чу Цзинчи, на его фоне казался посредственностью: слава младшего полностью затмевала его, из-за чего и пост главы клана в своё время миновал старшего, перейдя напрямую к Чу Цинцюю.
Даже не зная тонкостей внутренних дел клана Чу, Се Мин без труда догадался, что ныне правящий глава и Чу Чжаолю далеки от тёплых родственных чувств.
Чу Чжаолю упоминал, что в дни, когда его духовные каналы оказались перебиты, вокруг разыгралась весьма любопытная драма.
Интересно, какую роль в том представлении сыграл этот дядечка?
Чу Цзинчи уже направлялся к Чу Чжаолю, как вдруг резко замер. Леденящее чувство смертельной опасности волной прокатилось по спине. Он настороженно огляделся по сторонам, смущённый и тревожный.
Откуда исходил этот взгляд? Всего один лишь взор… а пробрало до самого мозга костей.
Пока он колебался, старейшина Цзя ничего не заметил.
Кто-то прямо у ворот обители во всё горло выкрикнул духовное имя Дитя Будды — дерзость невообразимая! Для секты Великого Первоначала, принимавшей гостей, это было прямым оскорблением. Завидев Таньюаня, старейшина Цзя сложил ладони в приветствии:
— Мастер Таньюань, зачем же вы лично покинули даочан? Принесите наши извинения, прошу, вернитесь на своё место, а здесь я сам…
Край глаза уловил силуэт Чу Чжаолю. Почтительный тон старейшины мгновенно испарился, а губы искривила ядовитая усмешка:
— А я-то думал, кто тут бесчинствует. Оказывается, ты!
Чу Чжаолю от нечего делать лениво обмахивался веером. Услышав шпильку в свой адрес, он искренне удивился:
— А вы, простите, кто будете? Мы знакомы?
Лицо старейшины Цзя мгновенно позеленело.
Пугающий взгляд исчез так же внезапно, как и появился. Сколько бы Чу Цзинчи ни одолевали сомнения, ему оставалось лишь проявить скрытую осторожность. Заложив руки за спину, он неторопливо подошёл ближе и проговорил:
— Дорогой племянник, должно быть, забыл. В тринадцать лет, едва сформировав золотое ядро, ты на арене боевых искусств сразил старейшину Цзя всего за три удара. Какая замечательная была история!
Окружающие лишились дара речи.
Ну и ядовитый же язык!
Мысленно помянув его недобрым словом, заклинатели осознали смысл сказанного и дружно ахнули.
Лишь в этот миг до них дошло: этот бледный, болезненный на вид «бесполезный красавчик» до того, как потерять духовные каналы и превратиться в посмешище, топтал всех так называемых «гениев» без разбора!
И почтенный старейшина Цзя в своё время отгреб от него по полной программе.
Физиономия старейшины Цзя пошла пятнами — то зеленела, то чернела, то наливалась багровым румянцем, сияя всеми цветами радуги.
Чу Чжаолю попытался припомнить прошлые дни, но тогда он отличался неимоверной спесью, а поверженных им врагов было не счесть. Так и не вызвав в памяти нужный образ, он выбросил старика из головы и растянул губы в фальшивой улыбке:
— Ого! Только сейчас заметил, что и глава клана Чу здесь. Надеялся застать вас в добром здравии.
Чу Цзинчи натянуто улыбнулся в ответ:
— Твоими молитвами, всё благополучно. Племянник прибыл на гору Чистого Неба ради собрания толкования дзен? Эти глупые ученики не имеют глаз и дерзнули преградить тебе путь. Ступай со мной.
Чу Чжаолю лучезарно улыбнулся:
— Ну что вы, что вы! В такое место кому попало входить не положено. Я уж лучше снаружи постою.
Старейшину Цзя только что безжалостно скомпрометировали, напомнив о позорном прошлом. Обижать Чу Цзинчи он не смел, а потому сжал зубы и выплеснул всю накопившуюся злобу на Чу Чжаолю. В его глазах вспыхнуло злорадное презрение, и он едко выцедил:
— Не ожидал, что у старшего молодого господина Чу соизволит проснуться самообладание. Впрочем, времена меняются: что было, то прошло. Весьма отрадно, что ты наконец осознал своё истинное положение.
Чу Чжаолю с готовностью кивнул:
— Великие умы мыслят одинаково! Мне тоже совсем не хочется опускаться до вашего уровня.
Старейшина Цзя опешил на пару мгновений, а затем взревел от ярости:
— Чу Чжаолю! Какая небывалая дерзость!
— Старейшина Цзя, прошу вас, укротите гнев.
Со стороны донёсся мягкий, умиротворяющий голос.
Опомнившись от ослепившей его ярости, старейшина Цзя вспомнил, что рядом стоит Таньюань.
Позволить представителю секты Будды наблюдать подобную бессмысленную ссору было крайне неловко. Согнав с лица лишние эмоции, старейшина произнёс:
— Прошу прощения, мастер, что вам довелось стать свидетелем этой сцены. С подобным невежественным и бесполезным человеком не стоит и словами перебрасываться. Я сей же час прикажу прогнать его с горы.
Таньюань будто и не заметил витавшего в воздухе напряжения. Его чистый, приятный слуху голос прозвучал удивительно спокойно:
— Примите мои извинения. Благодетель Чу прибыл ради меня. Если он проявил непочтительность, бедный монах просит прощения от его имени.
Затем он перевёл взгляд на заклинателей, толпившихся у закрытых ворот даочана, и на его лице отобразилось кроткое несогласие:
— Раз уж мы собрались для толкования сутр и дзен, бедному монаху кажется не совсем правильным удерживать этих почтенных даосов за оградой.
Старейшина Цзя на мгновение лишился речи, а затем натянуто залопотал:
— Мастер Таньюань совершенно прав! Ха-ха, наша оплошность, недоглядели! Сей же час прикажу снять барьер.
Таньюань одарил его кроткой улыбкой и лишь потом повернулся к Чу Чжаолю:
— Мы давно не виделись. Ты так и не сказал, зачем позвал меня.
«Давно не виделись»?!
Старейшина Цзя ошеломлённо вытаращил глаза.
Чу Чжаолю и Таньюань — давние знакомые?!
Со всех сторон — и открыто, и тайком — на них устремились десятки заинтригованных взглядов. Не желая вдаваться в подробности на глазах у толпы, Чу Чжаолю прищурился и с улыбкой произнёс:
— Есть у меня одно личное дело, весьма срочное. Тебе сперва нужно окончить собрание?
Лицо Таньюаня сделалось серьёзным. Он поклонился старейшине Цзя:
— Старейшина Цзя, вы и сами слышали: у меня появилось неложное и неотложное дело. Бедный монах не смеет далее задерживаться. Прошу вас передать мои извинения прочим почтенным господам.
Толпа онемела.
Чу Чжаолю ещё даже толком ничего не объяснил, а для тебя его дело уже стало важнее всего на свете?! И ты согласился без тени сомнений?!
Откуда у Чу Чжаолю такое невероятное влияние?!
Даже если когда-то он и был непревзойдённым гением, ключевое слово здесь — «когда-то»!
Монах держался с безупречным почтением, но прозвучавшая просьба заставила старейшину Цзя лишь беспомощно хватать ртом воздух:
— Мастер Таньюань, но ведь…
— Вынужден откланяться, — мягко, но не терпя возражений отрезал Таньюань.
Чу Чжаолю с довольной ухмылкой подмигнул старейшине Цзя. Насладившись зрелищем того, как старик багровеет от злости, но не смеет и слова молвить против, Чу Чжаолю вскинул рукав и выбросил магический артефакт.
Предмет размером с грецкий орех разросся прямо в воздухе и в мгновение ока превратился в пышную позолоченную карету с балдахином, способную легко вместить нескольких человек. Вместо коней в повозку были запряжены вырезанные из бумаги священные звери-цилини: они выглядели точь-в-точь как живые, объятые величественным пламенем под копытами.
Притихший было Чу Цзинчи вновь подал голос:
— О? Должно быть, эту безделушку для тебя смастерил мой второй брат? Весьма любопытная вещь.
Пальцы Чу Чжаолю, мерно качавшие веер, замёрзли. Взгляд его мгновенно обледенел.
Чу Цзинчи же продолжал говорить всё так же вальяжно, ничуть не торопясь:
— В следующем месяце в клане Чу состоится Великая Церемония Жертвоприношения. Не пропусти её снова.
На глазах у всей почтенной публики он сокрушённо вздохнул:
— К могилам твоих родителей уже сколько лет никто не подходил.
Бровь Чу Чжаолю нервно дёрнулась.
Се Мин едва заметно прищурился.
В это короткое мгновение он с абсолютной отчётливостью уловил в глубине глаз Чу Чжаолю мелькнувшую и тут же пропавшую жажду крови.
Однако Чу Чжаолю не вспылил. Напротив, уголки его губ тронула лёгкая улыбка:
— Мои отец и мать живее всех живых, с чего бы мне ухаживать за их могилами? А вот если дело коснётся усыпальницы дяди, племянник обязательно придёт навестить её.
Чу Цзинчи сделал вид, будто пропускает колкость мимо ушей:
— Какой же ты упрямый, племянник. Впрочем, насколько я понимаю, ты даёшь согласие вернуться? Что ж, радостная весть. В третий день следующего месяца — смотри, не опоздай.
Ответом ему стала лишь пыль, взметнувшаяся из-под колёс взмывшей в небо повозки.
Хоть карета и уступала по скорости полёту на мечах, всего через пару мгновений гора Чистого Неба осталась далеко позади.
На самом деле Чу Чжаолю вовсе не был так спокойен, каким казался. Прикрыв глаза, он подавил клокотавшую внутри ярость и глухое раздражение, после чего вальяжно откинулся на спинку сиденья. Выждав пару секунд, он медленно открыл глаза, посмотрел на Таньюаня и проговорил уже абсолютно ровным тоном:
— И почему ты до сих пор не поблагодарил меня за спасение? Секта Великого Первоначала устроила не собрание толкования дзен, а какую-то ярмарку тщеславия. И как ты только согласился на подобное?
Таньюань со вздохом отозвался:
— Почтенный учитель велел. Я долго пробыл в медитативном уединении и не мог ослушаться наказа.
Чу Чжаолю раздосадованно цыкнул.
Таньюань принял монашеский постриг ещё отроком и с тех пор сотни лет практически не покидал обитель секты Будды. Он оставался чист душой, питал к своей обители глубочайшую привязанность и свято чтил любое слово учителя.
С точки зрения Чу Чжаолю, подобное положение дел казалось весьма диковинным.
Старейшины секты Будды чересчур носились с Таньюанем. Конечно, врождённая кость Будды — феномен уникальный, но без настоящих испытаний в мире смертных все познания остаются лишь теорией. Разве можно так вырастить настоящего мастера?
Впрочем, именно благодаря этому, несмотря на существенную разницу в возрасте, они общались без малейшего стеснения.
Чу Чжаолю подался вперёд и с лукавой ухмылкой поддел пальцем подбородок монаха, уподобившись избалованному барчуку, домогающемуся скромного юноши:
— И ты так легко ушёл со мной? Не боишься кого-нибудь нажить себе во враги?
Прекрасно зная о проказах Чу Чжаолю, Таньюань даже не шелохнулся. Сидя в чинной позе лотоса, он совершенно серьёзно ответил:
— Раз уж ты попросил, дело наверняка важное. Бедный монах способен отличить главное от второстепенного, а потому неотложному делу следует отдать первенство.
Чу Чжаолю расхохотался:
— Золотые слова! Мои дела — всегда первостепенной важности.
Се Мин: «…»
С мрачным видом Се Мин протянул руку и за воротник, точно нашкодившего котёнка, оттащил Чу Чжаолю назад, усаживая на место.
Взгляд Таньюаня сместился на спутника, а тон стал более настороженным:
— А кто сей благодетель?
Облик, принятый Се Мином с помощью иллюзии, казался самым невзрачным — затеряйся такой в толпе, и не найдёшь.
Однако внутренняя аура его оставалась невероятной. И хотя лицом он был совершенно зауряден, один лишь факт его спокойного присутствия подле Чу Чжаолю не позволял никому, у кого имелись глаза, сбросить его со счетов.
Чу Чжаолю поправил воротник и небрежно бросил:
— Да так, слуга, на дороге нанял. Одеваться помогает. Ну как, годится?
Таньюань вглядывался в него пару мгновений, затем лик его сделался ещё более строгим, и он качнул головой:
— Опять ты за своё. Как бы тебе удалось нанять в слуги величайшего в мире заклинателя — Достопочтенного Меча Моря Лихай? Благодетель Се, наслышан о вашей славе.
Между сектой Будды и Се Мином давным-давно тянулась глубокая вражда.
В годы Великой войны Се Мин разил не только демонов, но и тех заклинателей, кто поддался шантажу или соблазнам и переметнулся на сторону врага.
Секта Будды призывала к милосердию: отступников следовало заточить в Тёмную Темницу, дабы те искренним раскаянием искупили вину. Небеса милосердны, и каждому, кто не совершил крайних злодеяний, надлежит дать шанс на спасение.
Се Мин же действовал с непреклонной жестокостью. Разящий меч не знал пощады: никого в живых он не оставлял.
На закате войны, когда демоны ослабли и обратились в бегство, Се Мин один, лишь со своим мечом, гнал их от северных земель Янься до самого южного побережья Суяна. Кровь окрасила морские воды в алый цвет, и алые волны ещё долго бились о прибрежные скалы.
В конце концов демоны вознамерились сдаться, но Се Мин отказался принять капитуляцию. На глазах у множества свидетелей он взмахом клинка обезглавил посланцев.
После этого монахи секты Будды, и без того возмущённые его суровостью, в гневе удалились, заявляя, что жажда убийства в Се Мине чересчур велика, карма его тяжела и в будущем его непременно настигнет расплата. Даже те, кто поддерживал действия Се Мина, увидав, как легко он проливает кровь, прониклись к нему страхом и невольным отторжением.
Потому и Таньюань чувствовал себя рядом с Се Мином весьма неловко.
Не то чтобы он питал откровенную ненависть, но симпатии к нему явно не испытывал.
Се Мин, разумеется, тоже не жалел любви для аскетов из секты Будды.
Впрочем, его поступки и помыслы никогда не зависели от чужих суждений. Без лишних слов он развеял иллюзию, вернув себе истинный облик, и слегка кивнул Таньюаню в знак приветствия.
— То дело, с которым ты пришёл ко мне… неужели даже благодетель Се не в силах разрешить его? — Таньюань не стал допытываться, почему Се Мин находится рядом, а сразу перешёл к сути. — Чжаолю, расскажи всё подробнее.
Не «благодетель», без обращения по клану — просто по имени?
Се Мин незаметно бросил на монаха короткий взгляд.
Неужто они настолько близки?
Чу Чжаолю утаил предысторию и коротко пересказал события начиная с момента, когда они с Се Мином наткнулись на марионетку обиды у горы Рыбьей Головы.
Таньюань озадаченно переспросил:
— Царство Западных Снегов?
Чу Чжаолю удивлённо вскинул брови:
— Тебе что-то известно?
Подумав немного, Таньюань неспешно заговорил:
— Четыреста лет назад на землях Суяна процветали два великих государства — Царство Западных Снегов и Царство Восточного Лета. Царство Западных Снегов славилось своим могуществом, а Царство Восточного Лета уступало ему во всём. Среди всех смертных царств Царство Западных Снегов не имело равных, однако в одной из войн с Царством Восточного Лета оно неожиданно пало.
Монах сделал паузу и продолжил:
— Когда войско Царства Восточного Лета окружило столицу, оно посулило правителям Царства Западных Снегов пощадить жителей, если те добровольно отворят ворота. Однако едва враг ворвался в город, как вырезал всех до единого горожан, сожжёг столицу дотла, а венценосную семью предавал жесточайшим пыткам, пока те не испустили дух. С тех пор неупокоенные души так и скитаются там. Что же касается Царства Восточного Лета, то, одержав победу, оно так и не смогло объединить земли Суяна под своей властью и вскоре само сгинуло без следа.
Чу Чжаолю покачал головой:
— Дунсяго поступило предательски и коварно, а расплачиваться довелось простым людям.
И староста деревни Рыбьей Головы, и слуга из постоялого двора твердили, будто в той войне замешались заклинатели.
Ныне Суян превратился в бесплодную пустошь, а история двух царств почти стёрлась из памяти людей — весьма похоже, что к этому приложил руку кто-то из бессмертных.
Если догадки верны, этим человеком мог быть «Инь Хэгуан».
Ни он, ни Се Мин прежде никогда не слыхивали о таком имени в мире заклинателей. Тот загадочный кукловод, повелевший демонам вырезать секту Струящегося Света, тоже оставался неведом… Неужто речь об одном и том же лице?
Едва эта мысль мелькнула у них в головах, как Чу Чжаолю и Се Мин одновременно выдохнули:
— Ты что-нибудь слышал об Инь Хэгуане?
Точь-в-точь, слово в слово.
Оба опешили, недоумённо переглянулись и тут же, точно ужаленные, отвернулись в разные стороны.
Спустя мгновение Чу Чжаолю кое-как подавил возникшую неловкость и снова повернулся к Таньюаню:
— Ты чего молчишь?
Таньюань озадаченно поглядывал то на одного, то на другого, а затем хлопнул ресницами:
— Надо же… Вы с благодетелем Се, оказывается, в столь добрых отношениях?
Чу Чжаолю ничуть не смутился:
— Таньюань, твои исполненные мудрости очи не помешало бы вынуть, промыть хорошенько и вставить обратно.
Таньюань снисходительно улыбнулся, спорить с Чу Чжаолю не стал и произнёс:
— Раз дело не терпит отлагательств, спешим в путь.
Чу Чжаолю кивнул и убрал артефакт-карету. Подняв взор, он обнаружил перед собой двух спутников: один готовился лететь на мече, у второго под ногами прорастали призрачные лотосы. Первый был чист и светел, подобно лунному сиянию над снегом; второй излучал непорочное бессмертное благородство.
Се Мин произнёс кратко:
— Сюда.
Таньюань ровно предложил:
— Лучше полетим со мной.
Глядя на две протянутые к нему руки, Чу Чжаолю на мгновение онемел.
Он уже собирался сказать: «Может, я как-нибудь сам?..», но Таньюань мягко добавил:
— Чжаолю нездоровится, в дороге за ним нужен присмотр. Благодетелю Се лучше позаботиться о себе.
Се Мин без единой эмоции смотрел на него несколько секунд, а затем отвернулся и сквозь зубы бросил:
— Младший соученик. Живо сюда.
http://bllate.org/book/35405/4496435
Готово:
