— Младший соученик, да где тебя носили черти все эти дни?
— Старший брат передал, что когда отыскал тебя с Се Мином...
Имя «Се Мин» отозвалось резким уколом где-то в глубине сознания, заставив Чу Чжаолю мгновенно очнуться.
Пелена, глушившая звуки, хлынула прочь, и расплывчатый перед глазами мир обрел четкие, яркие контуры.
Он находился в пышно убранном отдельном кабинете пиршественного терема. Вокруг неслись смех и пение, витал густой, пьянящий аромат выдержанного хмеля. За опущенной бамбуковой шторой на подмостках завершился танец — плясовщицы уступили место сказителю, который уже расправлял плечи, готовясь завладеть вниманием публики.
Рядом с Чу Чжаолю восседал мужчина весьма бродяжного вида: ворот расхристан, небрит, вид самый что ни на есть шалопайский. Он что-то бурчал себе под нос, опрокидывая кувшин в рот, выцедил последние капли и с досадой встряхнул посудину:
— И это все? Кончилось?!
В голове все еще шумело. Чу Чжаолю, бледный как полотно, смерил соученика взглядом, но не успел вымолвить и слова: в горле защекотало, и он зашелся тяжелым, сухим кашлем.
Главарь бродяг тут же забыл про выпивку. Отбросив кувшин, он перехватил запястье Чу Чжаолю, пуская по жилам струйку духовной силы. Лицо его мгновенно сделалось серьезным:
— Младший, где болит? Что с тобой?
Чу Чжаолю вяло позволил осмотреть себя, а потом отмахнулся:
— Нормально. — Он на миг замялся, оглядываясь. — Мы где вообще?
Гу Цзюньи трагически прижал ладони к щекам:
— Старший брат писал, что ты потерял память, а я не верил! Чжао-чжао, да на тебе же живого места нет! Старая болячка не прошла, так еще и новых ран нахватал! Сердце кровью обливается... Слушай, а раз так — ты помнишь, что задолжал мне сто тысяч духовных камней?
Сознание окончательно прояснилось. Чу Чжаолю чуть откинулся назад, смерив собеседника прохладным взглядом. В его левом ухе вспыхивала алой капелькой резная нефритовая подвеска, а бледная, точно нетронутый снег, кожа казалась почти прозрачной.
Сложив веер, Чу Чжаолю с легким щелчком отбил от себя цепкую пятерню соученика.
— Спасибо, что напомнил, Второй соученик, — процедил он ледяным тоном. — А то я уж и забыл, что это ты мне должен сотню тысяч.
—...
Гу Цзюньи ничуть не смутился и сплеснул руками:
— Мы же одна семья, стоит ли считаться из-за эких пустяков?
Чу Чжаолю со скрытой усмешкой пригубил чай.
Они сидели в тереме Летящих Цветов, что у самого подножия горы Фуюэ. Место славилось на всю поднебесную своим персиковым вином. Минут сорок назад этот шалопай Гу Цзюньи, не появлявшийся дома годами, глубокой ночью прокрался на гору, сгреб младшего соученика прямо из постели и без лишних церемоний приволок сюда — в обитель греха и веселья.
На словах это звучало как «брат привел тебя развеяться», но Чу Чжаолю не сомневался: у пропойцы просто кончились медяки, вот он и решил завалиться к нему на шею. Привести-то привел, да только платит за все Чу Чжаолю, а пить ему все равно не дают.
Что же до событий, предшествовавших этой ночи, — куда он ходил, что делал и с кем... в памяти зиял сплошной мутный провал.
— Так и не вспомнил ничего? — вздохнул Гу Цзюньи, усаживаясь обратно и обнимая свой верный меч.
— Нет, — честно качнул головой Чу Чжаолю.
— Полмесяца назад ты сгинул где-то в землях Суян. Старший брат перерыл всю округу, землетрясение устроил, пока не наткнулся на вас с Се Мином возле какой-то пещеры. Когда тебя притащили на гору, ты был сам не свой, очнулся только вчера — и ничего не помнишь! Вчера вообще умывался слезами и рвался на поиски какого-то человека. Старший так перепугался, что посреди ночи вытащил меня из загула и пригнал сюда.
Гу Цзюньи задумчиво почесал подбородок:
— Суян — глушь непролазная. Что тебя туда понесло?
— В слезах и соплях? — Чу Чжаолю с улыбкой налил себе еще чаю. — Брат, посмотри на чаинки, что кружатся в этой чашке. Не напоминают ли они тебе твои долги?
— Мой младший соученик — сокол ясный, храбрец и красавец! С чего бы ему рыдать? — тут же переобулся Гу Цзюньи, сохраняя предельно серьезную мину. — Однозначно донос и клевета старшего брата! Сию секунду обнажу меч, взлечу на гору и вызову его на смертельный бой, чтобы смыть позор с твоего чистого имени!
Чу Чжаолю с ехидной ухмылкой смерил его взглядом и ушел в свои мысли.
Память действительно сыграла с ним в прятки. Из жизни выпал целый кусок — с того момента, как он полмесяца назад спустился с горы, и до сегодняшней ночи, когда его, словно куль с мукой, уволок Гу Цзюньи.
Пока он размышлял, Гу Цзюньи ухитрился скрыть две бутыли вина. Убедившись, что добыча в безопасности, он вновь подал голос:
— Кстати, вы же с Се Мином всегда цапались, с чего вдруг оказались вместе?
Кое-какие отрывки все же сохранились.
Чу Чжаолю подпер подбородок ладонью, лениво крутя в пальцах пиалу, и беззаботно ответил:
— Подрались.
Гу Цзюньи расхохотался:
— Вы двое с самого детства друг друга на дух не переносите...
В этот момент внизу раздался гулкий удар колотушки. Сказитель откашлялся и затянул напевно:
—... И прозвали его Величайшим Достопочтенным Меча! Се Мин из секты Струящегося Света, что у самого моря Лихай — имя его гремит под небесами! Однако мало кто знает, какими узами связан сей великий муж с нашей родной сектой Обнимающих Луну...
— О, — с уважением протянул Гу Цзюньи, лузгая арахис. — О ком вспоминают!
— Можно он замолчит? — поморщился Чу Чжаолю.
— Э-э, брат, не кипятись, — оскалился Гу Цзюньи, довольный чужой досадой. — Какое мы имеем право заткнуть человеку рот?
—... В юности Достопочтенный Меча познал немало горя: его родную секту уничтожили, и он искал приюта на горе Фуюэ. Едва возмужав, он возродил свою обитель, а сотню лет назад, когда нахлынули орды демонов, один с мечом встал против троих королей демонов! Своим ударом он вогнал в трепет бессмертных и заставил склониться все кланы!
Толпа внизу взревела от восторга — слава Достопочтенного Меча гремела по всем четырем сторонам света, и почитателей у него хватало.
Чу Чжаолю лишь хмыкнул.
— Но сегодня разговор пойдет о другом, — лукаво понизил голос сказитель. — О втором главном герое нашей повести... Ещё одном старейшине секты Фуюэ! — Он намеренно выдержал паузу и сдавленно кашлянул: — Мы на землях секты Обнимающих Луну, так что все понимают, о ком речь. Соблюдаем скромность, господа, скромность!
Толпа мгновенно подхватила с понимающим хохотом:
— А-а-а, из той самой книжонки?!
— Из той, из той! — закивал сказитель.
Чу Чжаолю: —?
Гу Цзюньи: —?
Оба старейшины секты Обнимающих Луну, внезапно удостоившиеся такой сомнительной чести, не смогли взять в толк, про какую-такую «книжонку» речь, и синхронно выпрямились, недоуменно переглянувшись.
— В те далекие дни, едва вступив в секту Обнимающих Луну, будущий Достопочтенный Меча встретил юношу невиданной красы. Лик его был бел, точно лилия, ясен, как полная луна, а в левом ухе горела алая капля нефрита. Тонок, словно ивовая ветвь на весеннем ветру, хрупок да прекрасен... Замер Се Мин, перевести дыхание не смея, и подумал про себя: «Есть ли под небом диво прелестнее? Эх, вот бы взять его в жены...»
Всего три фразы — и лицо Чу Чжаолю заиграло всеми оттенками алого и синего.
Гу Цзюньи уже бился в экстазе, хохоча так, что у него слезы брызнули из глаз. Он схватил соученика за рукав и принялся успокаивать:
— Брат... Великодушие! Мы же одна из четырех великих сект, держи фасон! Пойдешь бить ему морду — завтра вся Сфера Духовного Общения будет смаковать подробности твоей любовной лирики!
Видя, что сказителя несет в совсем уж непролазные дебри, Чу Чжаолю резко поднялся. Взмахнув широким рукавом, он отправил за занавес несколько тяжелых духовных камней.
— Рассказано складно, — донесся из-за бамбуковых штор его ледяной голос. — А теперь смени тему.
Сказитель, согнувшись под тяжестью неожиданно щедрого подаяния, согнул спину в нижайшем поклоне и моментально переключился, совершенно не заботясь о творческой гордости.
Под разочарованный гул толпы он выкрикнул:
— А вот что сказывают про Второго старейшину, Меча Свободы и Беспечности, Гу Цзюньи...
Гу Цзюньи, у которого отродясь не водилось за душой ни гроша, обомлел. Смех у него мгновенно выветрился. Чужой костер загорелся прямо под его собственной задницей.
— Прекрасно посидели, младший! Но мне пора...
— Брат, — ласково улыбнулся Чу Чжаолю, преграждая ему путь. — Держи фасон. Например, достань из кармана сотню тысяч камней.
Гу Цзюньи замер, а затем развернулся с преувеличенным энтузиазмом:
— Кстати! Чжао-чжао, я тут на днях освоил одно древнее искусство. Думаю, оно вполне покроет мой долг!
Чу Чжаолю закинул ногу на ногу и сощурился:
— О как?
— Вот ты все без пары ходишь, оттого народ и сочиняет непотребства. Пора бы тебе найти спутника жизни!
Чу Чжаолю въелся в него пристальным взглядом, и в его глазах блеснуло искреннее сочувствие:
— Брат, ты когда умывался, случайно черепную коробку прикрыть не забыл?
Гу Цзюньи поперхнулся, но не сдался. Схватив Чу Чжаолю за руку, он быстро заговорил:
— Это не шутки, это наимогущественнейшая древняя магия! Сделать такое стоит невероятных сил, так что с твоего долга точно спасется сотня тысяч! — Он таинственно ухмыльнулся: — Меж людьми все решает судьба. А обычным глазом разве разглядишь узы? Мое заклинание может проявить нить судьбы!
Чу Чжаолю с каменным лицом наблюдал за этим цирком:
— Брат, заклинание случайно начинается не со слов «люди добрые, сами мы не здешние»?
Гу Цзюньи снова поперхнулся, но, заставив себя проглотить обиду, сложил пальцы в редкий жест и бубняще затянул древний, труднопроизносимый напев. Затем резко ткнул двумя пальцами прямо в белоснежное запястье Чу Чжаолю.
И на коже действительно проступила тонкая алая нить.
Красное на белом выглядело необычайно ярко, облепив изящную кость браслетом. Чу Чжаолю оглядел руку и заметил:
— Надо же. Годы скитаний не прошли даром, фокусы у тебя все искуснее. Можешь на досуге попробовать разбивать кирпичи головой.
Гу Цзюньи, давимый тяжестью неоплатного долга, смиренно выдохнул:
— Младший, уйми свой ядовитый язык хоть ненадолго...
С этими словами он продолжил шептать окончание заклятия.
Красная нить на запястье вдруг дернулась, удлинилась и стрелой метнулась в сторону — прямо сквозь стену, уходя в соседний кабинет!
Гу Цзюньи застыл с открытым ртом. Спустя мгновение его глаза вспыхнули:
— Вот это да! Ну и совпадение! Брат, твоя судьба прямо за стеной!
— Вот как? Если там и правда моя судьба, я буду вечно тебе благодарен, — небрежно отозвался Чу Чжаолю, поворачивая кисть, но не сводя глаз со своего ненадежного соученика, чтобы тот не дал деру.
Однако Гу Цзюньи и не думал сбегать. Напротив, он с азартом схватил Чу Чжаолю за рукав и потащил на выход:
— Скорей, скорей! Посмотрим, что за красавица там сидит! Ставлю меч — там непременно редкая прелестница!
Кабинет находился в шаге от них. Выйдя в коридор, они сразу оказались перед нужной дверью.
Чу Чжаолю думал, что брат просто дурачится, но, видя его азарт, невольно засомневался.
Неужели не соврал?
И там действительно... его «судьба»?
Гу Цзюньи без лишних церемоний бухнул кулаком в дверь и огласил коридор пьяным кличем:
— Осмелюсь спросить, какая прекрасная дева отдыхает внутри? Не желает ли выйти и побеседовать?
За дверью стояла тишина. «Прекрасная дева» проявляла крайнее хладнокровие.
Гу Цзюньи, успевший за вечер глушить выпивку ведрами, давно был мертвецки пьян. Он снова врезал по дереву кулаком и задорно гаркнул:
— Красавица, отворяй! Судьбу привели!
Чу Чжаолю попытался оттащить этого дебошира:
— Гу Цзюньи!
Дверь перед ними вдруг тихо скрипнула и пошла в сторону.
Пространство перед ними заслонила высокая фигура. Человек из кабинета смотрел на них сверху вниз.
Это действительно было «диво невиданной красы».
Тонкие, безупречно высеченные черты лица, глаза — чистые и глубокие, точно прозрачные озера под луной, но холодно-сдержанные, не таящие в себе и капли нежности. От его белоснежных рукавов веяло чистым, ледяным ароматом первого снега, а весь облик дышал недосягаемым, величественным покоем, подобным высокому лунному свету.
Он смерил опешивших визитеров прохладным взглядом и медленно произнес:
— Красавица?
Гу Цзюньи: —...
— Судьба? — продолжил тот.
Чу Чжаолю: —...
Мужчина сделал едва заметную паузу:
— Искомый спутник жизни?
Оба онемели.
Се Мин опустил спокойный взгляд. Красная нить, берущая начало на запястье Чу Чжаолю, уходила ему прямо под рукав и намертво обматывала его собственную кисть.
Се Мин чуть приподнял руку, отчего нить натянулась, и произнес без единой эмоции в голосе:
— И что это означает?
Чу Чжаолю вспыхнул от ярости и резко обернулся — но рядом уже никого не было. Гу Цзюньи испарился без единого звука!
«Мать твою за ногу, Гу Цзюньи! Да чтоб тебе эта "судьба" боком вышла!»
http://bllate.org/book/35405/4394346
Готово:
