Она действительно не знала, как лучше поступить.
Почему она вечно повторяет эту фразу? Линь Чан очень любила наблюдать на чужих лицах выражение ужаса, идеальнее всего — когда сама она внушала людям страх. Она сделала издевательства своим главным оружием и находила удовольствие в чужих мучениях. Среди ее жертв было немало таких, как Гу Нань, которые вот так же опускались перед ней на колени и били поклоны.
Однако в этот самый момент в сердце Линь Чан внезапно поднялась волна глухого раздражения, и она нетерпеливо бросила:
— Ты что, не понимаешь, что я говорю?
Хотя она и так уже проявила редкое великодушие, в глазах этой маленькой крольчихи не было и следа готовности всерьез вслушиваться в ее слова или уповать на нее. Она помнила, как в те моменты, когда поблизости крутился этот парень по имени Ли Юэ, Гу Нань неизменно смотрела на ту сторону с затаенной мольбой и ожиданием во взгляде.
Это был взгляд человека, в котором нуждаются.
Никто и никогда еще не смотрел на нее таким взглядом.
Кроме причинения физической боли, она ведь никак не проявляла себя по отношению к Гу Нань. Она-то наивно полагала, что это заставит маленькую крольчиху запомнить ее надолго.
Точно так же, как мать всегда смотрела на нее с ледяным равнодушием, совершенно не заботясь о том, что бы она ни делала.
Линь Чан поднялась, и ее собственная тень упала на Гу Нань.
Небо было безупречно-синим, словно полированный сапфир.
Дурной нрав взял свое: все ее долгие речи оказались пустой тратой времени. Чувствуя давящую тоску, Линь Чан подалась вперед и наступила ногой на руку Гу Нань, застигнув ту врасплох. По сравнению с жесткой подошвой обуви, под ногой ощущалась невероятная мягкость, и Линь Чан с силой принялась вдавливать ее в землю.
— У-у…
Гу Нань забилась, издавая жалобные стоны.
Охваченная странным возбуждением, Линь Чан надавила еще сильнее.
Гу Нань подняла на нее голову, и в ее глазах промелькнула мольба.
— Тебе ведь очень больно? — голос Линь Чан звучал так, будто она парила в облаках.
Изнемогая от боли, Гу Нань не могла произнести ни слова и лишь понурила голову.
— Неужели ты не выносишь даже такой малости? — сердце Линь Чан заколотилось птицей в груди, и затаенная злость наконец немного улеглась.
Подумать только, эта маленькая крольчиха всякий раз так мастерски умеет вывести ее из себя.
Гу Нань пронзила острая, доходящая до сердца боль, от которой показалось, будто рука ей больше не принадлежит. Словно и впрямь пытаясь вымолить пощаду, как делала это всегда, она бросилась к Линь Чан и вцепилась в ее ногу мертвой хваткой:
— Как же больно… умоляю тебя… Линь Чан…
И снова то же самое: лишь когда между ними возникал этот тесный, почти интимный контакт, в груди рождалось сладостное ощущение собственной нужности. Маленькая крольчиха горько рыдала, и по меньшей мере часть этих слез проливалась именно из-за нее.
Словно опьяненная, подумала Линь Чан со спокойным удовлетворением.
Гу Нань всё еще цеплялась за нее, прижавшись лбом к ее колену.
— Умо… умоляю тебя… — бормотала она едва слышно, исступленно дрожа губами и погружаясь в пучину отчаяния, но внезапно новая волна боли не пришла. По какой-то причине Линь Чан и в самом деле убрала ногу.
— Ха-а… — судорожно хватая ртом воздух, Гу Нань отдернула наступившую руку, кончики пальцев которой еще мелко дрожали, и соскользнула вниз по ноге Линь Чан. Боль была невыносимой, и прозрачные капли одна за другой скатывались по ее щекам. Какая же она все-таки жалкая и беспомощная.
Линь Чан снова присела на корточки и перехватила ее пострадавшую руку, изображая крайнюю степень участия:
— Ой-ой, наша крольчиха опять реветь удумала.
Вся тыльная сторона ладони покраснела от трения о подошву, а на суставах и вовсе содрало кожу. Гу Нань отчаянно попыталась выдернуть руку, но куда ей было тягаться в силе с Линь Чан — оставалось лишь безвольно позволять удерживать себя, со страхом и трепетом глядя на улыбающееся лицо мучительницы. Лицо это было очень красивым, когда она улыбалась, но от этого Гу Нань становилось лишь страшнее.
— Больно?
Гу Нань не смела вымолвить ни слова.
Линь Чан погладила ее по голове:
— Похоже, и вправду больно.
Увернуться не было никакой возможности, но ведь Линь Чан впервые в жизни спросила, испытывает ли она боль. Трепещущие ресницы слиплись от слез, и девочка во все глаза уставилась на Линь Чан.
Та хмуро смотрела в ответ, и вид у нее был такой, будто она искренне переживает.
Гу Нань больше не могла сдерживаться и, впервые в жизни набравшись столь невероятной храбрости, выдавила из себя:
— Линь Чан… за что ты так со мной… что я вообще… сделала не так?
Почему?
— Ты что, сборник вопросов «десять тысяч почему»? Всё-то тебе надо знать! Тогда ответь, зачем ты ешь, зачем спишь?
Подумать только, от этого ей захотелось третировать ее еще сильнее.
— Может, тогда вообще перестанешь дышать? — с недоброй усмешкой Линь Чан зажала Гу Нань рот рукой. Она понятия не имела, была ли эта крольчиха наивной дурочкой или кем-то еще, раз задавала столь глупые вопросы — разве для того, чтобы издеваться над людьми, нужны какие-то причины?
Пальцы Линь Чан испачкались в слезах Гу Нань, а внезапное нападение замертвило девочку, лишив возможности пошевелиться или издать хоть звука. Опасаясь, как бы крольчиха снова не вздумала удрать, Линь Чан инстинктивно обняла ее другой рукой за талию. Теперь уж точно никуда не денется.
Пышные волосы прижались между их телами, подбородок Линь Чан уткнулся в макушку Гу Нань, а несчастная крольчиха всё еще продолжала совершать слабые, едва заметные попытки отстранить ее руку. Издав насмешливое фырканье, Линь Чан предупредила:
— Если не будешь вести себя смирно, я сброшу тебя с крыши!
Угрозы, как и ожидалось, подействовали безотказно. Линь Чан знала: крольчиха подается на крючок быстрее всех и верит во всякую чушь, этот метод срабатывал всегда. Гнев окончательно улетучился, и тут Линь Чан с удивлением обнаружила, что они с Гу Нань сидят лицом к лицу, прижавшись друг к другу — за несколько месяцев общения подобных телесных контактов между ними почти не случалось. Обнимать маленькую крольчиху оказалось донельзя приятно, тело у нее мягкое, а от самой исходил тончайший аромат, уловить который можно было лишь втянув носом воздух.
Линь Чан не могла точно определить, что это был за запах, но пахло восхитительно. Уткнувшись носом еще ниже, она и впрямь стала похожа на пса, обнюхивающего всё подряд, при этом свирепо шикнув на Гу Нань: «А ну не двигайся».
Пристроив кончик носа возле самой ее шейки, она так и не смогла разобрать природу этого аромата, зато отчетливо почувствовала, как всё тело крольчихи напряглось до предела. Наконец, сжалившись над ней, Линь Чан убрала руку с ее рта и, услышав учащенное дыхание Гу Нань, снова втянула носом воздух, вдогонку пригрозив не издавать ни звука. Маленькая крольчиха послушно затихла, и Линь Чан, чувствуя, как все ее перышки разомгладились, довольно улыбнулась:
— Вот именно. Будешь всегда такой послушной — и не придется терпеть мучения.
Растрепав волосы крольчихи, она милостиво похвалила ее:
— Умничка.
На этом, казалось бы, стоило остановиться — в конце концов, рука крольчихи и так уже превратилась благодаря ей в сплошной синяк, куда уж дальше измываться.
Одно дело — думать так про себя, и совсем другое — продолжать действовать по инерции. Непонятно почему, но отпускать ее ей совершенно не хотелось. Обнимая столь мягкое, податливое тельце, она обеими руками ухватила Гу Нань за талию и бессознательно потянула на себя, заставляя прижаться спиной к ее груди. Солнце палило нещадно, и сидеть вот так под его лучами выглядело настоящим безумием.
Лицо крольчихи тоже раскраснелось от жары, каждый ее вдох и выдох заключался прямо в объятиях Линь Чан, и та чувствовала, что словно держит в руках чужую заветную слабость.
— Линь Чан… мне так жарко, давай… давай встанем.
Лучи палящего солнца слепили глаза, не позволяя Гу Нань даже толком их раскрыть, а голос ее дрожал. И хотя она вечно становилась объектом издевательств, она всегда старалась найти способ облегчить свое положение. Сейчас она уже взяла себя в руки: в конце концов, худшее, что могла сделать Линь Чан — это снова растоптать ее вторую руку, что казалось куда более сносным, чем эти странные, пугающие объятия.
Линь Чан не отвечала. Она лишь чувствовала, как горячее дыхание собеседницы обжигает ей шею. Сама не зная зачем, Линь Чан потерлась щекой о ее спину. Школьная форма сидела свободно, и чья-то рука уже скользнула вниз через воротник. Чуть сутулясь, Гу Нань пыталась отстраниться, но всё было без толку. Линь Чан дотронулась до ее волос, легонько проведя по прядям, а затем произнесла чуть более мягким тоном:
— Похоже, у нашей крольчихи густые волосы.
Следом ее пальцы легко заскользили по задней стороне шеи, нежно лаская кожу, пока вдруг не раздался щелчок — подцепив лямку бюстгальтера, Линь Чан оттянула ее и отпустила, позволив с щелчком ударить обратно по коже.
Сама Линь Чан еще не до конца понимала, что творится, но отчетливо ощущала жгучую жажду.
Она услышала собственный голос:
— Поумоляй меня, маленькая крольчиха.
Чмок — и мягкие губы прижались к раскрасневшейся щеке, словно спелая вишня.
Гу Нань отчаянно забилась:
— Что ты делаешь…
Линь Чан редко доводилось видеть Гу Нань столь настороженной. Чуть прищурив глаза, она усилила хватку, заставив девушку полностью прижаться к ней. Уткнувшись подбородком в плечо Гу Нань, она перевела взгляд на противоположный корпус учебного здания.
Гигантский баньян отбрасывал густую зеленую тень, и легкий ветерок едва заметно колыхал его крону, создавая перед глазами пышное, буйное переплетение ветвей.
Впрочем, от этого ветерка не было никакой проку — от духоты Линь Чан вся покрылась липким потом, а прижатое к ней тело Гу Нань источало жар, хотя само это ощущение вовсе не казалось ей неприятным.
— Даже поцеловать нельзя? Какая же ты вредная. И еще смеешь огрызаться… совсем память отшибло… М-м… Гу Нань, может, попросишь меня как следует… глядишь, я и перестану причинять тебе такую боль.
Потеревшись о волосы Гу Нань, Линь Чан словно переродилась — ее нрав сделался на редкость уступчивым.
Как бы Гу Нань ни пыталась вырваться из этих кажущихся расслабленными, но железных объятий, всё было напрасно. Холодный пот градом катился с ее лба, а навалившееся головокружение вызывало тошноту. Заставив себя успокоиться, она тем не менее не могла справиться с рвущимся наружу плачем, который выдавал ее с головой:
— Умоляю тебя, Линь Чан…
Линь Чан вела себя до странного пугающе.
Мягко похлопывая ее по спине, она медово-сладким голосом нашептывала прямо на ухо:
— Всё хорошо, всё прошло… то, что было раньше, целиком моя вина…
Гу Нань была не в силах разгадать хотя бы малейшую крупицу истинных замыслов Линь Чан.
Подхватив ее под руку, Линь Чан заставила ее подняться и, оглядевшись по сторонам, повела в заброшенную кладовую, где из мебели стоял лишь один шаткий стол со сломанной ножкой. Гу Нань упиралась и не хотела заходить, но Линь Чан крепко сжимала ее запястье, не оставляя и мысли о побеге, и на ее лице вновь застыло то странное, двоякое выражение. Сердечко Гу Нань испуганно ёкнуло, когда ее силой втащили внутрь.
— Ч-что ты собираешься делать?
Линь Чан заперла скрипучую, готовую сорваться с петель дверь. Из узкого окошка внутрь пробивалось лишь несколько тусклых солнечных лучей, в столбах которых кружились мириады пылинок.
Прижавшись спиной к стене, Гу Нань инстинктивно почувствовала смертельную опасность.
Скрестив руки на груди, Линь Чан слегка прислонилась спиной к двери, окутанная ореолом слабого света, а уголки ее губ тронула властная, задорная улыбка. Поманив девушку пальцем, она бросила:
— Подойди сюда.
Черты ее лица были точеными, и лишь глаза выдавали детскую незрелость.
— Разве ты не просила меня отпустить тебя? Подойди, я скажу, что нужно сделать, и тогда больше я тебя никогда не обижу.
http://bllate.org/book/35306/4362201
Готово:
