Она не стала продолжать уговоры, лишь слегка потянула на себя шерстяной плед на плечах, повернулась и ушла, её фигура быстро растворилась в тени коридора.
Я смотрел ей вслед, и сердце моем невольно наполнилось глубоким чувством утраты.
Эх, какая же я трусиха.
Я мысленно упрекал себя: будь у меня чуточку больше смелости и бесстыдности, глядишь, и удалось бы перекинуться ещё паради слов с этой ослепительной красавицей.
Да, красота Дай Цинь была вещью совершенно объективной и несомненной.
Гости в гостевом доме сменялись непрерывной чередой, самые разные люди приезжали и уезжали, но едва ли не каждый одинокий постоялец — будь то мужчина или женщина — так или иначе проникался к ней симпатией, желая подозвать ближе или выпросить номер телефона.
За те полмесяца, что я здесь жила, почти каждый день находился кто-нибудь, кто под самыми разными предлогами звал её куда-нибудь, действуя то обиняками, то напрямую.
И всякий раз, когда я видела, как к ней приближаются люди с самыми разными целями, моё сердце невольно замирало от тревоги.
К счастью, все они без исключения получали от Дай Цинь вежливый, но холодный отказ, высказанный мимоходом.
Она напоминала тихое озеро в глубине степи: брошенный в него камень вызывал лишь легкую рябь, после чего вода вновь обретала гладкую невозмутимость.
По мере того как отказы повторялись всё чаще, моё любопытство росло не по дням, а по часам, подобно дикой траве на весеннем пастбище, которую невозможно было сдержать.
Она казалась такой молодой, от силы двадцать семь или двадцать восемь лет, но от всего её облика веяло какой-то зрелой, глубокой безмятежностью.
Словно кувшин старого вина, спрятанный на долгие годы в земле, или таинственное Дерево Священного Оленя, которое я видела той ночью, она невольно заставляла других стремиться разгадать сокрытые в её душе тайны.
Каждое утро, просыпаясь, я неизменно видела её сидящей с книгой под старым деревом во дворе; рядом стояла чашка кофе, и она читала, то и дело прерываясь.
Почитав подольше, она мягко прикрывала лицо книгой, откидывалась на спинку стула и ненадолго задремывала.
Стоял июнь, в степи вовсю цвели цветы, и безымянные луговые травы окружили её плотным кольцом — красные, желтые, лиловые, с красками столь сочными, будто сошедшими с переливающихся игрой света и тени полотен Моне.
Я часто ловила себя на мысли: каково же прошлое у такого человека?
Какой жизненный путь привел её к тому, чтобы остаться на этом просторном и уединенном просторе, ведя столь беспечную, подобную парящим в небе облакам и диким журавлям жизнь, которая притом казалась отрезанной от всего остального мира?
Любопытство жгло изнутри, словно зуд — пока не почешешь как следует, покой не обретешь.
Так продолжалось до того самого утра.
Проведя всю ночь напролет в кофейне за вычиткой последней страницы рукописи, я наконец отодвинула от себя ноутбук, зевнула во весь рот и стала растирать занемевшее, отупевшее от усталости лицо. За окном степь только-только пробуждалась.
Легкая дымка, словно синеватая вуаль, окутывала холмы вблизи и вдали, а на кончиках травинок мерцали крошечные капельки росы.
И посреди этой абсолютной, звенящей тишины донесся частый, ритмичный стук копыт — он приближался издалека, словно удары боевого барабана, вмиг расколовшие безмолвие.
Я машинально подняла глаза и посмотрела в сторону залитой утренним заревом раввины.
В глубине лазоревого тумана сквозь молочную пешу прорывался всадник.
Сперва это была лишь крошечная движущаяся точка, но вскоре очертания стали четче.
Это была Дай Цинь.
Она мчалась на вороном донельзя коне, чья шкура отливала шелковым блеском в лучах скудного утреннего света.
На этот раз на ней не было привычного плеча, лишь темно-зеленый монгольский халат, а длинные волосы, собранные на затылке, развевались на ветру в такт бешеному бегу скакуна.
Она припала к шее коня, слившись с ним воедино, и неслась к гостевому дому черной молнией, стелющейся прямо над землей.
Копыта взбивали усыпанную росой траву, разбрасывая вокруг брызги.
Шум ветра, топот копыт и хлопанье полы её одежды сливались в единую песнь рассвета, полную дикой мощи и первозданной силы.
Мое сердце забилось в такт этому конскому топоту.
В мгновение ока всадница и конь долетели до ворот двора.
Дай Цинь резким движением натянула поводья, и породистый вороний скакун издал громкое ржание, взметнув передние копыта высоко в воздух и перебирая ими, так что конь едва не встал на дыбы.
А она сидела в седле с абсолютною непоколебимостью, слегка откинувшись назад вслед за движением животного; её напряженная линия подбородка казалась вырезанной из камня острым ножом, а взгляд был острым и устремленным вперед.
В тот самый момент восходящее солнце как раз вырвалось из плена горизонтов, и мириады золотых лучей хлынули на землю, озарив её и коня ослепительным сиянием.
Возвышаясь на спине коня, она походила на надменную воительницу-королеву, только что вернувшуюся из победоносного похода.
Утренний ветерок колыхал выбившиеся из прически пряди волос, а на её суровом лице не было и тени мягкости — лишь властная, спокойная уверенность человека, держащего всё под контролем.
Я затаила дыхание по ту сторону оконного стекла, совершенно зачарованная этой внезапно развернувшейся передо мной картиной.
Глядя на эту монгольскую девушку, словно сошедшую со страниц героического эпоса, я почему-то вспомнила то мгновение из Великого Гэтсби, когда Ник впервые стоял на пирсе в Лонг-Айленде, вглядываясь в зеленый огонек на противоположном берегу и невольно протягивая к нему руку.
Тот зеленый свет, за которым Гэтсби гнался всю свою жизнь, был подобен призрачной, одержимой мечте.
А сейчас силуэт Дай Цинь и коня, купающихся в золотистом свете, стал для меня точно таким же притягательным, манящим до головокружения светом.
Мое тело само собой качнулось вперед, а глаза намертво прикипели к лицу Дай Цинь, очерченному первыми лучами солнца и дыханием ветров — оторваться было невозможно.
Когда человек теряет голову, он способен на любые глупости, и малейшее колебание на дне души угасло в один миг, словно слабый огонек свечи на ветру.
После того как тем утром я воочию увидела её возвращающейся верхом, словно божество, предостережения Чжоу Юй держаться на расстоянии окончательно вылетели у меня из головы.
Подобно мотыжку, влекомому к холодному пламени, я начала кружить вокруг Дай Цинь помимо собственной воли.
Только вот храбрости у этого мотылька недоставало даже на то, чтобы громко хлопать крыльями: я лишь тайком, исподтишка измеряла взглядом разделявшее нас расстояние.
Наблюдая за ней день за днем, я наконец в один из малолюдных полудней собрала остатки своей жалкой смелости и, словно промышляющая кражей мышка, неуверенно шаркая ногами, подкралась к тому самому старому дереву.
Она по-прежнему сидела в плетёном кресле, книга была раскрыта на коленях, а на низком столике рядом дымился кувшин с чаем с молоком — белая пенка слегка клубилась паром у горлышка.
Я замерла на границе тени от кроны, судорожно сцепив руки так, что ногти едва не впились в ладони, в то время как в пересохшем горле застряли все слова — я понятия не имела, как начать разговор.
Однако она заметила меня первой, оторвала взгляд от страниц, и её светлые, спокойные глаза упали на мое лицо: — Добрый день.
Словно получив амнистию, я поспешно выдавила из себя улыбку, от которой даже голос прозвучал сдавленно: — Добрый день.
Помедлив, я принялась лихорадочно соображать и выдала самую нелепую завязку: — Я вижу, вы тут сидите уже довольно долго… Вы о… обедали?
— Обедала, — уголки её губ чуть заметно дрогнули, и она, подхватив мою реплику, с редкой ноткой иронии парировала: — А вы, великий писатель, сами-то сегодня хорошо пообедали?
Этот крошечный ответ застал меня врасплох и польстил до глубины души.
Мужество, подобное внезапно налетевшему в степи ветру, забурлило и зашумело в груди.
Я с улыбкой кивнула: — Пообедала.
Воспользовавшись тем, что ветер еще не стих, я решилась на штурм и перевела взгляд на книгу у неё на коленях: — Я заметила, что вы в последнее время всё читаете Гессе. Он вам так сильно нравится?
Она закрыла книгу, демонстрируя обложку, и вместо ответа спросила сама: — Его произведения очень интересны. А какая книга ваша любимая?
Заметив знакомое название, я радостно подпрыгнула внутри и почти восторженно выпалила: — Сиддхартха!
— Какое совпадение, — она приподняла брови, и её пальцы легко коснулись обложки, — я как раз читаю её.
Я расплылась в улыбке. Она отложила книгу в сторону, выпрямилась в кресле и посмотрела на меня серьезным, пристальным взглядом: — Расскажите, почему вам нравится эта история?
И снова вопрос, на который я знала ответ.
Радость, подобная теплому ключу, забурлила на самом дне сердца. Я принялась увлеченно рассуждать
О Гессе, о поисках Сиддхартхи, об избавлении души, об утратах и обретениях, о той самой реке и, наконец, о всеобъемлющем озарении, именуемом любовью.
Увлекшись рассказом до предела, я без всяких задних мыслей уселась прямо на траву перед ней, поджав под себя ноги.
К моему удивлению, в её глазах мелькнула искорка улыбки, она легко приподняла полу халата и последовала моему примеру, опустившись на землю прямо напротив меня.
Лучи ноябрьского солнца, рассеянные редеющей листвой, падали на нас дрожащими пятнами света.
В воздухе разливался пряный аромат свежей травы и земли, смешанный с неуловимым, глубоким запахом молочного чая. Обстановка была донельзя уютной.
Впоследствии я еще бесчисленное множество раз вспоминала этот полдень, и в памяти неизменно всплывала она — безмятежно слушающая меня, улыбающаяся, с глазами глубокими, словно осенние озера.
Тогда мне казалось, что она похожа на тихий океан, великодушно принявший все мои незрелые речи.
Я упивалась собственной важностью, наивно полагая, что ей по крайней мере не противно со мной разговаривать.
Стоило чему-то случиться впервые, как следом закономерно последовало второе и третье раза.
С того самого полудня толстый лед между мной и Дай Цинь словно растаял от лучей теплого солнца, оставив трещину.
Мы говорили обо всем: от литературных произведений до возвышенной романтики, и всё казалось донельзя естественным.
Дай Цинь оказалась не только невероятно терпеливым слушателем, но и чутким другом.
Постепенно, по мере сближения, стоило мне снова с завистью смотреть через оконное стекло на танцы и песни у костра, она подходила ко мне, без лишних слов брала за руку и утягивала в самую гущу веселья.
Её ладонь, в отличие от прохладных кончиков пальцев, излучала тепло и уверенную силу.
А когда в другой раз я тоскливо загляделась на конюшню, она запомнила это, и в одно прекрасное ясное утро привела смирную белую лошадку, чтобы лично научить меня ездить верхом.
От того, как правильно садиться в седло, до того, как справляться с поводьями — объясняла она всё скрупулезно, в то время как я училась неуклюже, но с огромной радостью.
Мало-помалу я даже научилась самостоятельно рысить на этой маленькой лошадке вдоль окраины степи, издавая звонкое цоканье.
http://bllate.org/book/35265/4357409
Готово:
