Тогда он подумал, что такой проницательный делец, как Цзин Фунянь, наверняка прекрасно знал подноготную своего младшего сына, но, возможно, из соображений, о которых не стоит распространяться посторонним, предпочел окружить его баловством и попустительством.
Если провести параллель, это было примерно так же, как он сам баловал Жун Цзе.
Тот, кто действительно любит тебя, видит не твои недостатки, а саму твою суть, для него они не имеют никакого значения.
Время шло среди изменчивых световых переливов в Альпах, и день соревнований неумолимо приближался.
Напряжение в воздухе маленького городка с каждым днем нарастало: спортсмены тренировались еще упорнее, а в их разговорах за закрытыми дверями почти не оставалось прежней непринужденности.
До официального старта оставалось три дня. Закончив с делами по работе в своем номере, Жун Чэнь вышел на балкон.
Горное ночное небо казалось чистым до прозрачности, а звезды висели так низко, что, казалось, до них можно было дотронуться рукой. Огни тренировочной базы вдалеке в основном уже погасли, и лишь редкие искорки точечно подчеркивали безмолвные очертания горных хребтов.
Он вспомнил, как днем случайно услышал разговор Цзин Цзяана и Лены, которые обсуждали, не попробовать ли завтра пройти по новому, более сложному маршруту.
Этот парень просто не знает удержу.
В этот момент его телефон завибрировал — звонил Жун Янь.
Жун Чэнь сперва подумал, что старший брат пришел спросить о продвижении дел, и некоторое время колебался, прежде чем ответить.
Но брат принес тяжелую весть: состояние их отца, Жун Цзунъюна, резко ухудшилось, больница выдала уведомление о критическом состоянии, и он должен как можно скорее закончить все дела здесь и немедленно возвращаться домой.
Глава 8. Сделав шаг назад, увидишь широту морских просторов
Когда голос старшего брата смолк, Жун Чэнь на мгновение погрузился в оцепенение.
Здоровье Жун Цзунъюна в последние два года неуклонно ухудшалось, а за последние несколько месяцев он и вовсе то и дело оказывался на больничной койке. Все мысленно готовились к неизбежному, отчетливо понимая, что этот день рано или поздно настанет.
И всё же, когда это действительно произошло, Жун Чэнь вдруг понял, что подсознательно до самого конца не был готов принять такой исход.
Ему неизменно казалось, что отец, как и прежде, сможет раз за разом выходить победителем из схваток со смертью, снова подниматься с больничной койки и продолжать хранить строгий, лишённый улыбки вид в его присутствии.
Но та тяжелая мрачность, что сквозила в голосе Жун Яня, была ему незнакома — он никогда не слышал ничего подобного за все прожитые годы.
Безмятежное звездное небо над Альпами вдруг показалось невыносимо далеким. Коротко выдохнув, он ответил:
— Я понял, скоро буду.
Завершив вызов, он еще несколько секунд неподвижно стоял на месте, а затем велел Ян Цину немедленно заняться организацией обратного пути. После этого он отправился к Цзин Цзяану.
Раньше ему достаточно было отвечать лишь за собственные поступки, но теперь, когда их связала печать брака, ему приходилось заботиться и о другом человеке.
Стоя у двери гостиничного номера Цзин Цзяана, он смутно слышал доносившиеся оттуда ритмичные звуки электронной музыки.
После того как он нажал на звонок, музыка стала только громче. Лишь спустя довольно долгое время дверь неохотно приоткрылась на узкую щель. Цзин Цзяан был в свободной футболке и спортивных штанах, волосы его еще не высохли — судя по всему, он только что принял душ.
Из приоткрытой двери доносился шум веселья: целая комната молодых парней и девушек толпилась у телевизора, играя в видеоигры. Хотя запаха табака и алкоголя не чувствовалось, атмосфера стояла самая оживленная. Лена выглянула из-за чьих-то спин и, заметив Жун Чэня, с улыбкой поприветствовала его.
Жун Чэнь впервые по собственной воле пришел к нему сам. Цзин Цзяан сначала удивился, но тут же насторожился:
— Что-то нужно?
Пусть он и выказывал нетерпение, но всё же обернулся и знаком велел приятелям убавить звук.
— Собирайся, нам нужно немедленно возвращаться на родину, — голос Жун Чэня звучал сдержанно и оттого был ниже обычного.
Возможно, его повелительный тон прозвучал слишком самонадеянно, и Цзин Цзяан инстинктивно ощетинился:
— Опять? На этот раз какой предлог? Семья Жун банкротится, или ты придумал очередной фокус, чтобы затащить меня назад?
— Отцу плохо, — терпеливо пояснил Жун Чэнь. — Старший брат только что звонил, в больнице выдали уведомление о критическом состоянии.
Строго говоря, Жун Цзунъюн приходился Цзин Цзяану лишь номинальным отцом, чужим по сути человеком. Молодой господин явно не принимал эти узы всерьез и насмешливо бросил:
— Думаешь, я в это поверю? Каких только сказок не сочинишь, лишь бы утащить меня домой. Ну ты просто образец сыновней почтительности.
В Цзин Цзяане и впрямь было немало бунтарского духа, хотя невоспитанным его назвать было нельзя. Скажи ему такое Жун Янь или даже Жун Цзе, он бы ни за что не стал вести себя столь дерзко. Но раз это говорил Жун Чэнь — человек, который столько раз пускал в ход любые средства ради ограничения его свободы, — он не верил ни единому слову.
В конце концов, в рамках его скромного жизненного опыта Жун Чэнь действительно был способен на самые крайние меры, лишь бы помешать его участию в соревнованиях. Ограничение передвижений, изоляция от общения, финансовый контроль... чего только этот человек не испробовал? И теперь стряпать предлог о смертельной болезни родственника казалось ему вполне в духе Жун Чэня.
Его едкие насмешки лишь сильнее раскаляли и без того тревожные мысли Жун Чэня, а грохот музыки, доносившийся из комнаты, казался невыносимым шумом, усиливающим раздражение.
Жун Чэнь понимал, что их взаимное доверие было крайне хрупким, но всё же никак не ожидал, что в глазах Цзин Цзяана он пал столь низко. Он попытался отыскать хоть тень колебания на этом дерзком и упрямом лице, но не нашел ничего.
Цзин Цзяан же истолковал его молчание по-своему — как немое признание вины и отсутствие аргументов после того, как его замысел раскрыли. Презрение в его взгляде стало еще глубже.
— Больше нечего сказать? — Цзин Цзяан приподнял бровь, и надетая заново бровная сережка сверкнула холодным блеском в свете ламп. — Скоро соревнования, и что бы ни случилось, я никуда не поеду. Хочешь поиграть в драму — возвращайся и играй в одиночку.
Время и терпение стоили слишком дорого. Любые дальнейшие объяснения были бесполезны, а ссориться не имело смысла. Жун Чэнь решительно отступил:
— Как знаешь.
Он развернулся и ушел.
Цзин Цзяан сверлил взглядом его решительную спину, а затем с силой захлопхнул дверь, заперев внутри нарастающий гул барабанных ритмов и царившую там суету.
На следующее утро, еще до рассвета, Жун Чэнь вместе с Ян Цином покинули отель.
Когда машина выехала из Вербье, горные вершины еще спали в предрассветной дымке, а далекая тренировочная база тонула в тишине.
Жун Чэнь был абсолютно спокоен. Он сделал то, что должен был: сообщил и пригласил. Раз тот не поверил, он не станет и не собирается навязываться.
По дороге обратно Жун Янь постоянно держал его в курсе опасного состояния отца. В те редкие минуты, когда Жун Чэнь закрывал глаза, пытаясь вздремнуть, в памяти неизменно всплывали обрывки теплых воспоминаний из раннего детства, связанные с отцом.
В свои зрелые годы Жун Чэнь почти не сталкивался со смертью и болью утраты, и самой глубокой болью в его памяти так и остался день прощания с матерью.
Он понимал, что ему недостает так называемых уроков жизни и смерти, впрочем, возможно, в них не было никакой нужды. Человек просто постепенно движется к одиночеству на протяжении долгого времени — эту истину он уяснил уже давно.
Он никогда не рассчитывал на то, что кто-то сможет долго сопровождать его на жизненном пути и разделять его радости и печали.
Но он прекрасно понимал и то, что это честно, ведь он сам никогда ничего не отдавал взамен.
И всё же... это был отец...
Неужели даже непоколебимый Жун Цзунъюн смертен?
Кто бы мог подумать.
По прибытии в столичный аэропорт Жун Янь приехал встречать его лично. Атмосфера в машине царила мрачная, и старший брат подробно описал состояние отца — еще более детально и угрожающе, чем по телефону. Жун Чэнь слушал его, нахмурив брови.
— А Сяо Ань? — наконец спросил Жун Янь.
— Он остался ради соревнований, — Жун Чэнь не стал упоминать об их размолвке, не желая, чтобы брат переживал еще и из-за этого.
Братья обладали удивительным взаимопониманием: Жун Янь всё понял без лишних слов и перевел разговор на другую тему:
— Я еще не успел тебе сказать, Су Бицзюнь уже прилетела и последние пару дней неотлучно находится в больнице.
Это была мать Жун Тана, женщина, которая в свое время разрушила брак Жун Цзунъюна и биологической матери Жун Яня и остальных. Во время прошлых госпитализаций Жун Цзунъюна Су Бицзюнь, даже приезжая в город, всегда старалась избегать встречи с его детьми. Но раз в этот момент она решила показаться открыто, положение дел и впрямь было критическим.
Сам Жун Чэнь не испытывал к Су Бицзюнь особой неприязни. Измены в браке — вещь обоюдная, и нельзя взваливать всю вину исключительно на нее.
Хотя Жун Цзе прекрасно понимал это головой, ранняя смерть родной матери нанесла ему слишком тяжелый удар, и прежде он всегда реагировал острее всех, стоило Жун Цзунъюну и Су Бицзюнь появиться вместе.
Жун Янь заметил его беспокойство:
— На этот раз Пятый ведет себя тихо.
Жун Чэнь наконец позволил себе вздохнуть с облегчением: судя по всему, перед лицом жизни и смерти даже самый бунтарский из братьев научился идти на уступки.
Лишь Цзин Цзяан оказался не способен на это.
Можно ли было винить его?
Для него Жун Цзунъюн мало чем отличался от совершенно незнакомого человека. Но если подумать, разве он был для него чужаком? Тот старик когда-то искренне приветствовал его в семье Жун, с неподдельной радостью общался с ним и проявил заботу, когда он поранил руку.
В конце концов, он был слишком молод, чтобы относиться к равнодушию как к чему-то привычному.
И он еще не постиг той истины, что порой какой-нибудь поворот дороги означает, что вы упустили друг друга навсегда.
Дома царила тяжелая давящая атмосфера. Все передвигались в спешке, лица у всех были напряженными и сосредоточенными. Немного переведя дух после дороги, Жун Чэнь сразу же поспешил в больницу. Через стеклянную перегородку он заглянул в палату интенсивной терапии, где лежал погруженный в беспамятство отец.
Когда-то могущественный и внушающий трепет старик теперь был опутан трубками аппаратов жизнеобеспечения и казался хрупким, словно готовый разлететься на осколки фарфор.
У младших покраснели глаза, а Су Бицзюнь то и дело прерывисто всхлипывала.
Жун Чэнь быстро включился в работу и вместе с Жун Янем принялся разгребать последствия кризиса, вызванного смертельной болезнью отца.
Он старался не думать о Швейцарии. Тот мир, полный приключений и свободы, за какие-то пару десятков часов превратился в нечто невыносимо далекое.
Жун Цзунъюн по-прежнему оставался в опасности.
В один из дней, когда Жун Чэнь сменил Жун Яня на дежурстве, он вернулся в кабинет в фамильном особняке, чтобы разобрать бумаги. Спустя какое-то время дверь тихонько отворилась, и вошел Ян Цинь:
— Шеф, молодой господин Цзин вернулся.
— Что? — Жун Чэнь не сразу расслышал.
— Молодой господин Цзин Цзяан, — повторил Ян Цинь. — Он только что поднялся наверх, просил передать вам.
Жун Чэнь искренне изумился. Его рука замерла над клавиатурой. Судя по первоначальному графику соревнований, выступления Цзин Цзяана должны были закончиться совсем недавно, с чего бы ему оказаться здесь в такое время?
Он отложил служебные дела и поднялся наверх.
Дверь в его спальню была распахнута настежь. Цзин Цзяан сидел прямо на полу спиной к дверному проему, с головой погруженный в распаковывание дорожной сумки — он вынимал вещи одну за другой с таким спокойным видом, будто всего лишь сбегал куда-то на прогулку.
— С чего это ты вернулся? — войдя в комнату, спросил Жун Чэнь.
Услышав его голос, Цзин Цзяан поднял голову. Выглядел он так, словно прошел через долгий и тяжелый путь. На нем все еще была та самая тонкая куртка, которую он постоянно носил в Швейцарии, волосы растрепались, на скуле у правого глаза красовался синяк, а на виске белело несколько царапин.
Жун Чэнь даже не заметил, как у него внутри всё сжалось. Не дожидаясь ответа на прошлый вопрос, он тут же встревоженно бросил:
— Что у тебя с лицом?
Цзин Цзяан замер, машинально потянувшись рукой к краю глаза, но на полпути опустил ее, махнул рукой и небрежно бросил:
— Пустяки. По дороге неудачно упал.
http://bllate.org/book/35246/4354865
Готово:
