— Когда-то давно я тоже думала, будто люблю его, — с тихой, невеселой усмешкой проговорила госпожа Ли.
Она мягко забрала свиток с сутрой из рук Чу Цзиня. Покрытая морщинами кожа на её руках пожелтела, словно сухие листья, из которых жизнь высосала последние соки, а на огрубевших подушечках пальцев почти стёрся узор.
— Я и помыслить не могла, что он украл у клана Чу такие гигантские деньги, — вздохнула она. — Сто тысяч лянов! Подумать только... Сто тысяч! Огромное богатство, которого любой обычной семье хватило бы на безбедную жизнь в роскоши до конца дней. Но коли эта сумма становится долгом, она способна разорить и сжить со свету кого угодно. И какова же ирония: на эти деньги он покупал благосклонность продажных девиц да ублажал юных фаворитов в борделях, а нам с Инь-эром оставил вечный, неподъёмный долг, с которым не расплатиться вовек.
Улыбка так и не сошла с её лица, хотя в стоящих в глазах слезах отражались отсветы пламени.
— Как думаете, господин, от кого я узнала об этой растрате?
— Моя проверка счетов и поиск недостачи переполошили его, а вы проведали о происходящем? — предположил Чу Цзинь.
Госпожа Ли качнула головой. Достав кремень из-за алтаря, она подожгла бумажный свиток. Огонь жадно полизал пожелтевшие страницы, скручивая их и превращая в серый пепел.
— Он... вознамерился отдать меня господину Чжан Циюю в наложницы, — её слезы сменились ледяным, оцепенелым ожесточением. — Пошёл к Чжан-гэ просить взаймы, чтобы покрыть недостачу на складах. А когда тот потребовал залог, отдавать оказалось нечего... и он решил заложить собственную жену.
Она тихо хмыкнула. Трудно было разобрать, чего в этом звуке было больше — ядовитой насмешки или глухой, разрывающей грудь боли. Уголки её губ подскочили вверх, глаза исполнились презрения, но между бровей залегла глубокая, мучительная складка. Сутра догорела до самого основания, превратившись в пылающий уголек, от которого вспыхнула боль на костяшках пальцев, однако женщина даже не шелохнулась, точно ничего не почувствовав.
— Позже Чжан-гэ сам отыскал меня. Сказал, что предложил это лишь ради проверки, желая выставить Ли Шу на чистую воду, и никак не ожидал, что тот согласится без колебаний. Он уговаривал меня открыть глаза на истинное нутро моего мужа... Но разве я сама не видела? Я видела всё насквозь уже много лет, — прошептала госпожа Ли. — Да только бежать мне было некуда.
Когда-то в юности она бросила родной дом ради так называемой любви. Но мир велик — где теперь её дом? Куда ей податься?
— Чжан-гэ дал мне то снадобье, — её пальцы скользнули по холодному бронзовому боку статуэтки Будды. — Вы ведь уже проведали про него? Органофосфорос. Но Чжан-гэ ни в чём не виноват. Это я выпросила яд и лишила человека жизни. Я совершила тяжкий грех... — Госпожа Ли вдруг тихо, надрывно рассмеялась. Она вскинула голову, и Чу Цзинь увидел её помутневшие, испещрённые алой сеткой сосудов глаза. — Но в чём моя настоящая вина? Лишь в том, что я родилась женщиной. А этот мир не даёт женщине выбора...
— «О дева, не отдавайся страсти, не ведай увлечений мужчиной! Мужчина, предавшись страсти, сумеет освободиться; женщина же, упав в эту пучину, обречена на гибель...» — Чу Цзинь тихо процитировал древнюю песнь из «Ши цзин» и бережно смахнул с её ладоней остатки серого пепла. — Я могу пообещать госпоже, что замолвлю слово за Чжан Циюя.
— Благодарю вас, господин Цзинь. Но я просила о встрече вовсе не ради этого, — госпожа Ли выпростала шпильки, распустив тяжелый узел волос, и пальцами принялась осторожно переплетать пряди заново.
— Чем еще я могу помочь... девице Янь? — глядя на то, как ловко она укладывает причёску, Чу Цзинь проглотил привычное обращение «госпожа».
Янь Цзиньхуа достала из рукава маленькое бронзовое зеркальце и слабо улыбнулась своему отражению:
— Рядом с вами ведь находится юноша по имени Чу Юй?
Неясные сомнения, терзавшие Чу Цзиня в последнее время, от обрывочных фраз фаворитов и слухов наконец сложились в единую картину. Острая вспышка гнева обожгла грудь, но он постарался сохранить невозмутимость и ровным тоном переспросил:
— Верно. Наверное, девица Янь хочет сказать... что Чу Юй был вашим сообщником в убийстве Ли Шу?
— Стало быть, вы знали об этих гнусных посягательствах, — Янь Цзиньхуа прищурилась, и уголки её глаз потеплели. — Ли Шу неоднократно похвалялся при мне своими нечистыми помыслами на счёт этого мальчика. А я, в свою очередь, догадалась, что Чу Юй вам совсем не чужой. И то, что нам удалось выманить Ли Шу из дома — полностью заслуга молодого Чу.
— Открывая мне эти подробности, — проговорил Чу Цзинь с мягкой улыбкой, хотя мысленно уже готов был выкопать труп Ли Шу и подвергнуть его плетям, — девица Янь рассчитывает использовать этот козырь?
— Признаться, я удивлена, — замялась Янь Цзиньхуа. — Вы без колебаний признали свою связь с простым юношей. Я привыкла считать мужчин черствыми да бесчувственными... Впрочем, просто мне не везло на людей.
— Я и без лишних слов догадываюсь о ваших помыслах, — Чу Цзинь бросил взгляд во двор. — Вы хотите вверить мне Ли Иня? Стало быть, той самой рыбой, которую вы так усердно завлекали в сети, всё это время был я?
— Именно так, — ничуть не удивившись его проницательности, отозвалась Янь Цзиньхуа. — Молю вас, господин Цзинь, не доводите дело о растрате до конца. Я уйду, но мой сын никогда не вмешивался в дела отца... Я не хочу, чтобы после моей смерти его обратили в рабство.
— Я поступил бы так в любом случае, даже если бы вы не просили, — Чу Цзинь подошёл к ней со спины и мягко поправил выпавшие из причёски пряди. — Девичья укладка к лицу вам куда больше, девица Янь. Вот только не хватает одной яркой детали.
С этими словами он достал из закромов халата золотую шпильку и бережно вколол её в её волосы.
— Это... — Янь Цзиньхуа застыла, глядя на своё отражение. Рука её дрогнула, коснувшись резного металла. Слезы градом покатились из её глаз, голос сорвался на хриплый шепот: — Это же... та самая шпилька, что я оставила дома в день своего побега!
В самые беспросветные времена, когда Ли Шу перебивался с хлеба на воду, она отдала ему эту золотую шпильку, чтобы заложить. А когда он уводил её из родного гнезда, он вернул её семье Янь, заявив, что «покупает» девицу за одну золотую вещицу.
— Мой друг передал слова вашего отца. Старый господин Янь сказал: «За эту шпильку тот негодяй когда-то забрал мою дочь. А нынче за неё же я забираю её обратно».
— Отец... — Янь Цзиньхуа зажмурилась, безудержно зарыдав.
Оказывается, она не была бездомной скиталицей. Оказывается, стоит лишь обернуться — и там, позади, её ждёт спасение.
— Девица Янь, смените наряд на нечто более достойное и ступайте в управу, — Чу Цзинь вложил чистый плат в её дрожащие пальцы.
***
Когда Янь Цзиньхуа переступила порог, на её голове красовалась изящная девичья причёска, а тело облегало скромное платье, какое носят лишь незамужние девушки. Лицо её давно увяло под ударами судьбы, подобно иссохшей траве, но душа в этот самый отчаянный час вновь расцвела весенним цветом.
Слабоумного Ли Иня оставили подле дома одного. Увидев мать, юноша радостно прибежал к ней, вцепился в подол и запричитал:
— Красивая! Мама, красивая мама!
— Инь-эр, милый мой, — Янь Цзиньхуа опустилась перед ним на колени, крепко обняла сынишку и, указуя на Чу Цзиня, тихо проговорила сквозь слезы: — Отныне слушайся брата Цзиня, понял? Будь послушным мальчиком...
— Мама, мама, не плачь! — Ли Инь неуклюже потянулся пальцами к её щекам, но слезы текли непересыхающим потоком. Захныкав, дурачок и сам громко зарыдал во весь голос.
— Маме нужно уйти очень далеко и надолго... Но когда мой Инь-эр вырастет большим и взрослым, мама вернётся, — она нежно поцеловала сына в лоб и прошептала: — Расти скорее, мой дорогой мальчик, и тогда мама снова будет рядом.
Она уходила с тихой светлой улыбкой, выпрямив спину, точно скинув с плеч невыносимую тяжесть многолетней неволи. И Чу Цзинь вдруг вспомнил её девичье имя.
Цзиньхуа — Золотой Цветок.
«Нефритовый декрет не изменить, золотому цветку не увядать...»
Какою же ослепительной красавицей нужно было быть в юности, чтобы получить имя гордого цветка, чей пышный алый цвет не ведает увядания!
***
На обратном пути Чу Шэн вполуха спросил у Чжан Цинъина:
— А каков будет приговор для девицы Янь?
— Отравление собственного мужа... — Чжан Цинъин на миг запнулся. — По закону за это полагается «линчи» — мучительная казнь через разрезание на части.
— Смерть от тысячи порезов?! — вскрикнул Чу Шэн, поражённый до глубины души. — Неужели нет ни единой лазейки?
— Во все времена отравление мужа каралось одинаково беспощадно, — Чжан Цинъин лишь качнул головой. — Закон суров и не знает сострадания.
Чу Шэн поджал губы, у него перехватило дыхание, и он умолк, опустив голову. Заметив его подавленность, Чжан Цинъин мягко и ободряюще похлопал его по плечу.
***
Помогши дознавателям записать показания Янь Цзиньхуа, Чу Цзинь без промедления устремился обратно в поместье Чу. Тяжёлое дыхание вырывалось из его груди, когда он распахнул массивную дверь кабинета.
Чу Юй послушно сидел за столом, выводя иероглифы.
Подавляя бушевавший в душе гнев, Чу Цзинь медленно приблизился к нему и выдавил из себя нерадостную улыбку:
— Сяо Юй...
Заметил ли парень покрасневшие уголки его глаз?
— Что случилось? — тихо спросил Чу Юй.
Чу Цзинь подался вперёд и крепко прижал его к себе. Чу Юй растерялся, не понимая причины этой неожиданной ласки, когда у самого его уха раздался сорванный, дрожащий голос:
— Прости меня... Я постоянно твержу, что защищу тебя, а сам совершенно за тобой не слежу. Прости меня, Сяо Юй... Прости...
— Всё хорошо, — догадавшись, к чему тот клонит, Чу Юй мягко погладил его по спине. — Со мной всё в порядке, хозяин. Вы отлично меня защищаете.
— До чего этот мерзавец успел дотронуться? — Чу Цзинь провел дрожащими пальцами по его щеке, и в его хриплом голосе проскользнула леденящая ярость: — Да будь он хоть трижды мертвецом, я ископаю его прах и развею по ветру!
— Никуда, — Чу Юй мягко сжал ладонь Чу Цзиня, утишая его порыв. — Я и сам могу за себя постоять.
Чу Цзинь еще не успел оправиться от глодавшего его чувства вины, как за дверью кабинета раздался голос Цяньцю:
— Молодой господин... Из загородного поместья пришла весть. Ицуй... скончался.
Ицуй был всего лишь юным пажом. В день его смерти Чу Цзинь отослал прочь всех слуг из дальнего поместья. В знатных родах не водилось обычая устраивать поминки по малолетним слугам, но Чу Цзинь настоял на семидневном трауре и сам облачился в белые траурные одежды.
Чу Шэн пытался образумить его:
— Ты и сам не отличаешься крепким здоровьем. Если уж так нужно выдержать траур, пусть за тебя подежурят слуги.
— Я не достоин сидеть у его гроба, — Чу Цзинь опустил взгляд на мерцающие свечи и подлил масла в лампаду для усопшего. — Я лишь держу траур вместо того, кого он любил.
***
В день похорон валил густой снег. Чу Цзинь отказался от сопровождения и отправился за город лишь с носильщиками гроба. Похоронив Ицуя, он прикопал неподалеку нефритовую подвеску с вырезанным на ней иероглифом «Цзинь» и поставил над этой пустой могилой надгробный камень.
Он не ведал, что на самом деле чувствовал прежний хозяин этого тела к Ицую и пожелал бы тот лечь с ним в одну землю. А потому не нашел лучшего решения, чем упокоить их рядом.
Белые хлопья медленно укрывали оба холмика. Издали казалось, будто под снежным покровом покоится лишь один курган.
Одна общая могила для двух любящих душ.
Снежная круговерть словно шептала в ответ: «Он согласен...»
«Одно мгновение решило судьбу, но ни тени сомнения не осталось. Я иду за тобой, когда земля укрыта снегом. Семь недель душа плутает среди живых — так пусть же эти белые седины станут нашей общей могилой...»
Чу Цзинь стоял с зонтом посреди белой пустыни. Глядя на то, как снег сливает две могилы в одну, он почувствовал, как из самых глубин души поднимается леденящее одиночество. Вырезанные на камне иероглифы — Могила Чу Цзиня — непрестанно напоминали о том, что сам он здесь чужак.
Пальцы разжались. Бумажный зонт упал на снег.
Холодные снежинки коснулись обнаженной шеи, забрались за воротник. Чу Цзинь с каким-то болезненным упрямством впитывал эту острую, обжигающую стужу, судорожно пытаясь найти доказательство того, что он действительно существует в этом мире.
Но живет ли он? Живет ли ради себя самого?
Он долго простоял без движения. Белая метель застилала разум, погружая мысли в непроглядную муть, где не было видно ни собственного отражения, ни пути вперед.
Внезапно снег над головой перестал падать. Чу Цзинь замер и лишь мгновение спустя обернулся. Позади него стоял Чу Юй с промасленным бумажным зонтом в руках. Покрасневший от мороза нос, взволнованный взгляд... Внезапно в глазах парня вспыхнул испуг, и он потянулся дрожащей ладонью к лицу Чу Цзиня:
— Не плачьте.
Чу Цзинь попытался ободряюще улыбнуться, но губы точно налились свинцом.
— Хозяин так убивается оттого, что он ушел? — тихим шепотом спросил Чу Юй.
Чу Цзинь шаг за шагом направился к двум холмам, скрытым под снежным покрывалом. Чу Юй неотступно следовал за ним, бережно закрывая его зонтом от вьюги.
— Ты знаешь, почему он умер? — спросил Чу Цзинь.
Чу Юй качнул головой.
— Тот, кого он любил, угас. И он решил уйти вслед за ним, — едва слышно проронил Чу Цзинь.
Кого любил Ицуй? В душе Чу Юя всколыхнулось смятение. Он ничего не смыслил в делах сердечных, но даже он видел, как Ицуй относился к Чу Цзиню.
— Взгляни, — Чу Цзинь опустился на колени и смахнул свежий снег с каменной плиты. В его голосе сплелись горечь и странное смирение: — Вот тот, кого он любил.
Чу Юй присмотрелся. На камне темнели четыре строгих иероглифа: Могила Чу Цзиня.
Юноша растерянно нахмурился.
Горячие слезы текли по щекам Чу Цзиня, а в груди застывал лед.
— Он любил Чу Цзиня, — прошептал он, опустив голову. Темные пряди растрепавшихся волос скрыли его лицо, но от этой фигуры веяло такой безысходной тоской, что у Чу Юя перехватило дыхание. — Я — Чу Цзинь. И тот, кто лежит здесь — Чу Цзинь. Но он — не я, а я — не он.
Не в силах постичь смысл этих слов, Чу Юй лишь завороженно смотрел на него.
Чу Цзинь поднялся и побрел обратно к поместью Чу. Чу Юй мгновенно пошел следом.
Шаги Чу Цзиня были медленными, неимоверно тяжелыми, будто к его ногам привязали пудовые гири.
— Чу Шэн ищет опоры у того Чу Цзиня, что лежит в этой земле. Доу Цин готов хранить верность тому Чу Цзиню. Дядя Чэнь полжизни берег и опекал тоже того Чу Цзиня... Но кто же тогда я? — услышал Чу Юй его тихий монолог.
Чу Цзинь продолжал говорить — словно сам с собой, не пытаясь никого убедить:
— Я тоже ношу имя Чу Цзиня. Вот только никто не знает, кто я на самом деле. Я живу, облачившись в чужую плоть, и все вокруг принимают меня за него. Быть может, настанет день, когда и я сам в это поверю... Я словно паразит, доживающий век в чужом теле. Вроде бы дышу, а на самом деле давно мертв. Я доживаю за него жизнь, греюсь в лучах чужой доброты, играю роль, которую мне отвели. Но обо мне... о настоящем мне никто никогда не ведал.
— Так кто же тогда мой хозяин? — тихо спросил Чу Юй.
— Чу Цзинь? И да, и нет, — Чу Цзинь вдруг коротко, безрадостно усмехнулся. — Одинокий призрак... Пожалуй, так будет точнее.
— Одинокий призрак... — эхом откликнулся Чу Юй. — А мне кажется, вы скорее небожитель, которого небеса послали мне во спасение.
— Одинокая душа в роли твоего божества? — Чу Цзинь повернулся к нему с горькой ухмылкой. — И ты не боишься? Не боишься, что однажды я приду за твоей жизнью?
— Так заберите, — Чу Юй мягко смахнул снег с его плеча. — Отдать жизнь за то тепло и свет, что вы мне подарили... Я согласен.
— Я никогда не знал прежнего Чу Цзиня, — понизив голос, проговорил Чу Юй. — Я знаю лишь того, кто стоит передо мной. Моего хозяина. Чу Цзиня. Того, кто дал мне сытость и кров, кто научил меня грамоте и письму. Того, кто поздней ночью принес мне горячую лапшу, кто укрывал меня от ливня и спас из ледяных вод реки Юйхэ. Единственный Чу Цзинь, которого я знаю — это вы.
В глубине его глаз бушевал жар искренней, ничем не замутненной преданности.
— Быть может, мое признание мало что значит для хозяина... Но пусть оно станет доказательством: вы живете не за чужим именем.
Чу Юй почувствовал, как Чу Цзинь резко замер. В следующее мгновение прямо сквозь студеный ветер в его объятия прильнуло чужое тело. Две худые руки с отчаянной силой сжались на его спине.
Горячая слеза пролилась за воротник, обжигая самую грудь.
— Спасибо тебе... — голосом, дрожащим от застрявших в горле слез, прошептал Чу Цзинь.
Чу Юй крепко обнял его в ответ, укрывая от непогоды:
— Я здесь. Я рядом.
Чу Цзинь поднял взгляд. Следы, оставленные ими на снегу, медленно заносило метелью. Еще немного — и от них не останется и намека.
Он и сам должен был стать лишь такой цепочкой следов, быстро утонувшей в белом небытии. Но кто-то разгреб руками сугробы на его пути, добрался до самой земли и посадил в нее крошечное зерно.
Пройдет зима, растает лед, и весной это зерно пустит корни, пробьется сквозь мрак и со временем вырастет в могучее дерево. Ему не нужно цвести для всего мира — достаточно шуметь листвой для одного-единственного человека.
В этом огромном мире отыскалась душа, признавшая его самого — не его облик, не голос и не положение в обществе.
И лишь в этот миг Чу Цзинь впервые почувствовал: кто-то в мире действительно знает, что он пришел.
Он живет.
***
В тот же день объявлен был приговор по делу Янь Цзиньхуа. Вместе с тем расследование растраты в клане Чу завершилось: вину улик доказали полностью, казнокрадов взяли под стражу. Кому надлежало — выплачивали долги, прочим же присудили тюремное заключение.
Чу Шэн ни свет ни заря примчался к уездной управе, чтобы прочесть указ. Как только стражники вывесили бумагу, он с трудом протиснулся сквозь толпу, но не успел разглядеть и строчки, как зеваки вытолкнули его обратно.
Чжан Цинъин подхватил споткнувшегося юношу за локоть и удержал на ногах:
— Какая мука! Спросил бы у меня, раз уж так терпится узнать.
Чу Шэн хлопал глазами, уставившись на него снизу вверх:
— И... каково же решение?
— Принимая во внимание, что Ли Шу при жизни склонял честную женщину к блуду, казнь «линчи» для Янь Цзиньхуа заменена... — Чжан Цинъин намеренно выдержал паузу и, получив от Чу Шэна сердитый тычок в бок, усмехнулся: —...на ссылку.
Тяжелый камень скатился с души Чу Шэна. Ссылка — каторжный труд, но жизнь сохранена. А это главное.
— Ты же сам твердил, будто во все века за такое предают казни через разрезание на части? — Чу Шэн слегка толкнул Чжан Цинъина плечом. — Будто закон не знает пощады?
— Закон действительно беспощаден, — Чжан Цинъин с улыбкой погладил юношу по голове, глядя на его довольную физиономию. — Зато у людей есть сердце.
Впереди еще долгие дни. И пока человек жив, надежда не угаснет.
http://bllate.org/book/35222/4608581
Готово:
