Чтобы не допустить повторения недавнего позора, Чу Шэн осторожно отступал, сжимая в руках коробку с рулетиками «Хуэйюнь», увлекая за собой маленького Ли Иня, который неотступно следовал за ним шаг за шагом и не сводил жадного взгляда с угощения.
Чу Цзинь мысленно заметил: попади Чу Шэн с подобными замашками в современный мир, его бы наверняка скрутили бдительные граждане и сдали в полицию. И виной тому во многом было его лицо — вид у второго молодого господина Чу, мягко говоря, совсем не внушал доверия.
Узкие, вытянутые глаза-фениксы придавали ему сходство с хитроумным лисом, горбинка на переносице напоминала ястребиный клюв, а тонкие брови добавляли лику желчности и ехидства. Красота его была броской, но откровенно зловещей.
— Инь-эр, верно? — Чу Цзинь присел на одно колено и ласково погладил ребенка по голове. — Твоя матушка сегодня так занята. Хватает ли у нее времени присмотреть за тобой?
Ли Инь надул губы, невнятно замычал и кивнул. Увидев, что Чу Шэн не спешит отдавать рулетики, он состряпал недовольную гримасу и уже собрался уйти. Чу Шэн поспешно сунул лакомство ребенку.
Только получив угощение, мальчик расплылся в улыбке и с довольным кудахтаньем принялся уплетать сладости.
— Инь-эр, — Чу Цзинь забрал у брата коробочку с каштановым печеньем, достал две штуки и с мягкой улыбкой протянул мальчику. — Скажи-ка, твой батюшка часто бывает дома?
— Ба-батюшка... — Ли Инь с радостным видом цапнул печенье, но стоит ему задуматься, кто вообще такой этот «батюшка», как его личико сморщилось. — Нет! Не надо его!
— Хорошо-хорошо, не надо, — Чу Цзинь подсунул ему еще пару кусочков и тихо продолжил: — Тогда ответь брату: чем матушка занималась в последнее время?
— Готовила... сти... стирала, — с набитым ртом промямлил ребенок и указал на скромно стоящую возле поминального зала статуэтку: — Деревяшку терла!
— Терла деревяшку? — Чу Шэн проследил за его взглядом. Небольшой алтарь с изваянием Будды, ранее стоявший в комнате, вынесли в коридор и пристроили в темном углу.
— Инь-эр, а матушка раньше любила молиться Будде? — спросил Чу Цзинь.
— Моли... молиться? — Мальчик растерянно нахмурился, попытался сообразить, о чем речь, и вдруг плаксиво заныл: — Не знаю! Не знаю! У-у-у, дай поесть!
Если отвечать на вопросы он не мог, то требовать плату за труд не забывал.
Чу Шэн всерьез усомнился, так ли уж глуп Ли Инь на самом деле. Достав из кармана пару арахисовых козинаков, он поманил ими ребенка:
— Ответишь этому брату на вопросы — отдам оба.
— Угу, угу! — Ли Инь вцепился в белый рукав траурного платья и сглотнул слюну, не сводя глаз со сладостей.
Чу Цзинь указал на деревянное изваяние:
— Инь-эр, ты сказал, матушка все эти дни терла деревяшку?
— Ага, ага! — Мальчик ревностно кивнул и принялся размахивать руками, изображая движения: — Наряжала деревянного человечка!
— Наряжала? — переспросил Чу Шэн с явным недоверием.
Чу Цзинь поджал губы и внимательно оглядел Ли Иня с головы до ног. От этого пристального взгляда ребенок содрогнулся, испуганно подался назад и выскользнул из рук Чу Цзиня. В тот же миг внезапный порыв ветра взметнул полы его белого траурного одеяния.
Взгляд Чу Цзиня потемнел. С невозмутимым видом он забрал у Чу Шэна арахис, вложил его в ладошку мальчику и, бережно поправив на нем одежду, тихо проговорил:
— Ну вот и все, брат расспросил тебя. Беги.
Когда Ли Инь убежал, Чу Цзинь поднялся, отряхнул складки на халате и повернулся к Чу Шэну.
— Ты тоже это заметил? — хмуро спросил он.
Чу Шэн кивнул, на его лице застыло изумление:
— С какой стати... на нем была красная исподняя рубаха?
Только что ветерок подхватил белые покровы, и из-под них на мгновение мелькнул алый край нижнего платья.
Родной отец едва успел лечь в гроб, сыну надлежало держать строгий покров скорби, а он под траурными белыми одеждами носил красное белье — самый вопиющий, недопустимый грех!
— Госпожа Ли с высокой вероятностью связана с тем господином, которого вы ищете, — резюмировал Чу Цзинь. Ощущая на пальцах липкий след от сладостей, он воспользовался тем, что вокруг никого нет, и неторопливо подошел к изваянию.
Чу Шэн последовал за ним. Глядя на задумчивое лицо брата, он не удержался:
— Разглядел что-нибудь?
Чу Цзинь не спеша перевел на него взгляд:
— Ничегошеньки.
Тоже мне, нашли Великого Сыщика!
Чу Шэн со вздохом обреченности опустился на корточки и принялся пристально разглядывать статуэтку. На дереве виднелись старые сколы и сальные следы. Он коснулся поверхности пальцами, ощутил неприятную липкость и невольно поморщился.
— Парфюмерный бальзам, — Чу Шэн поднес пальцы к носу и нахмурился: — То-то мне показалось, что у благовоний какой-то нетипичный запах.
Он еще пару раз принюхался. Обычно перед ликом Будды жгут сандал: сперва он кажется едким, пряным, затем раскрывается мягкими сливочными нотами, оставляет сладковатое послевкусие, а сгоревшая зола и вовсе источает густой аромат.
Но эту статую обмазали ароматическим бальзамом, который в сочетании с сандалом давал тяжелый, приторный дух.
— Это, должно быть, сосновый бальзам «Суншань» из Зала Золотого Ганодерма.
Чу Цзинь с иронией заметил:
— Надо же, как хорошо ты разбираешься в женских притирах!
Чу Шэн принюхался сильнее и озадаченно пробормотал:
— Почему мне чудится какая-то горечь?
Лицо Чу Цзиня мгновенно изменилось. Он схватил брата за руку и потянул прочь:
— Перестань дышать этим! Статуя отравлена!
Органофосфорный яд способен проникать в организм даже через дыхательные пути, вызывая отравление от одного лишь запаха.
Чу Шэн, ошеломленный таким напором, проговорил:
— Пахнет как-то странно... Словно чеснок смешали со сладостью, и получилось горько.
И тут его осенило:
— Брат Чжан говорил, что яд органофосфорос пахнет чесноком!..
Чу Цзинь прикрыл нос рукавом, наклонился и слегка постучал по дереву. Раздался глухой, едва заметный гул — внутри была пустота. Он простучал основание статуи, затем принялся ощупывать голову Будды.
— Может, нажать на глаза? — предложил Чу Шэн.
Чу Цзинь коснулся глаз статуэтки:
— С глазами все в порядке.
Он вновь вернулся к голове и стал поочередно надавливать на каждый из выпуклых завитков волос — шишек-ушниш.
«Ушниша на макушке Благословенного высока, округла и величественна, подобно небесному покрову» — это один из тридцати двух знаков великого мужа.
Когда Чу Цзинь нажал на определенный завиток, тот вдруг провалился внутрь. Скрупулезно проверив остальную макушку, он услышал тихий щелчок: донышко статуи распахнулось, выронив горлышко коричневого флакона.
Достав бутылек и убедившись, что это органофосфорос, Чу Цзинь замкнул тайник и вернул изваяние на место — выпуклости на голове Будды тут же приняли прежний вид.
— Обсудим это, когда встретимся с Чжан Цинъином, — сказал он.
Чу Цзинь и раньше подозревал госпожу Ли, поэтому и отправил Чжан Цинъина выяснить ее происхождение и подлинную родословную.
Как и в любом расследовании убийства, овдовевший супруг всегда попадает в круг первых подозреваемых. Теперь налицо и улики (яд), и показания (труп). Не хватало лишь одного — мотива.
Чу Шэн никак не мог уложить в голове, что госпожа Ли замешана в столь кровавом деле. На обратном пути он долго хранил молчание.
Чу Цзинь скользнул по нему взглядом и внезапно спросил:
— К слову, с чего это ты таскаешь с собой столько сладостей? Готовишься к голодному году?
Чу Шэн очнулся от мыслей и ответил:
— В прошлый раз заметил, что Инь-эр любит сладкое, вот и захватил немного.
«Немного? Серьезно?»
Чу Цзинь протяжно усмехнулся:
— Вот оно как... А я-то грешным делом подумал, уж не сам ли Цзытань сладкоежка.
Чу Шэн смущенно потер нос, достал из мешочка последний сверток с машевыми пирожными и отломил кусочек брату:
— Ну... доля истины в этом есть, я и сам не прочь полакомиться. Но это точно последняя пачка! — С этими словами он сунул оставшееся пирожное себе в рот.
Видя, что прежний задор вернулся к брату, Чу Цзинь лишь с улыбкой качнул головой.
***
— Не смей за мной таскаться.
Чэнь Янь уже сбился со счета, в какой раз Чу Юй выставлял его прочь. Хотя, если уж быть точным, тот просто отмахивался от него.
— Ладно-ладно, я останусь у въезда в деревню, идет? — с кислой миной кивнул Чэнь Янь. Каково это — каждый день терпеть чье-то нескрываемое отвращение, он успел прочувствовать сполна.
Чу Юй быстрыми шагами направился к дому. Только вчера он починил окно, но внутреннее чутье подсказывало: сегодня его снова выломали.
И он не ошибался.
В подновленной раме опять зияла дыра, сквозь которую вовсю хозяйничал ледяной ветер.
Чу Юй сжал кулаки, глаза его потемнели от злобы. Сжав зубы и подавив подступившую ярость, он снова отправился за соломой.
Матушка Ли искренне радовалась тому, что сын теперь каждый день возвращается домой. Чу Юй насильно уложил ее отдыхать в комнате.
К полудню окно было заделано. Чу Юй придвинул деревянную скамью и уселся напротив, устроив засаду.
К часу Обезьяны над домами потянулись сизые дымки — крестьяне принимались за ужин. В этот момент сноп соломы перед Чу Юем наконец шевельнулся. Тот с холодным интересом уставился на пучок, который кто-то пытался тихонько вытащить снаружи, и лениво зевнул, взвешивая в руке железную кочергу, прихваченную от очага.
«Ну наконец-то. Я уж заждался».
Чжао Даху, вытаскивая солому, тут же столкнулся взглядом с Чу Юем. Рука, раненная накануне, отозвалась тупой болью, и он инстинктивно кинулся наутек.
Чу Юй выскочил из дома, в пару прыжков настиг обидчика и сбил его с ног. Прижав Чжао Даху к земле своим весом, он замахнулся и со всей силы врезал ему кулаком по лицу.
Чжао Даху услышал лишь отчетливый хруст собственной челюсти. Дикая боль исказила его физиономию. Он отчаянно забился под Чу Юем, распахнув дикие глаза, но все было тщетно. Отбросив железную трубу, Чу Юй мертвой хваткой вцепился ему в горло и с мрачной усмешкой прошипел:
— Ты что, совсем страх потерял, ублюдок?
— Это ты потерял страх, псих! Выродок! Демон! Содомский греховодник! — орал в ответ Чжао Даху.
— Можешь лаять дальше, — Чу Юй вдруг расплылся в улыбке. Пальцы его медленно, но неумолимо сжимались, перекрывая доступ к воздуху. Чжао Даху забился сильнее. — В конце концов, это твои последние слова. Так что давай, потявкай напоследок.
Чу Юй с ледяным равнодушием наблюдал, как лицо Чжао Даху наливается багрово-смуглой синевой. Сопротивление парня становилось все слабее, в глазах застыл животный ужас, а по щекам покатились непроизвольные слезы.
— Неужто ты думал, я не отважусь тебя прикончить? — Чу Юй слегка наклонил голову, с садистским наслаждением разглядывая его мучения, и тихо хмыкнул. — Да, у меня белые волосы. Для таких, как вы, я выгляжу словно искушающее демоническое отродье. — Голос его звучал странно мягко, а в глазах на мгновение промелькнула неуместная нежность. Он глухо рассмеялся, отчего Чжао Даху окончательно утвердился в мысли, что перед ним сумасшедший. — Но он сказал, что эти белые волосы — прекрасны. И этого мне довольно. А до остальных мне дела нет.
Следом вырвался тихий, печальный вздох:
— Вот только вы... обликом вроде люди, а нутро — сплошь бесовское.
Адская боль в горле смешалась с раскалывающейся головой. Чжао Даху отчаянно извивался. Липкий страх смертной тени накрыл его с головой. Хрипя и царапая руки Чу Юя, он с трудом выталкивал из себя слова:
— Пусти... пусти... ме-меня! У меня... у меня матушкина подвеска... Кх-а... кха-а... Задушишь... и никогда ее не найдешь!
— Так это ты ее спер? — Лицо Чу Юя омрачилось, пальцы сжались с новой силой. Вчера матушка просила найти ее венчальный нефрит; он перерыл весь дом, думая, что Ли Цзя сдал его в залог. — Ты понимаешь, что сейчас сам подписал себе смертный приговор?
— Ха... ха-ха... Да убивай, черт тебя дери! Кхм... Все равно тот нефрит стоящий... кха... Как раз хватит заплатить за мою выкупную жизнь! — Чжао Даху, захлебываясь кашлем, безумно зариготал и плюнул в Чу Юя.
Чу Юй равнодушно смотрел, как конвульсии Чжао Даху сменяются бессильной слабостью. Наглая дерзость на лице деревенского парня быстро сменилась дикой паникой.
— Ты... правда прибьешь меня?! Кха-кха... Тебя же... за убийство казнят! А как же матушка... одна останется?!
— Ты только что заявлял, что нефрит стоит твоей жизни? — уголки губ Чу Юя чуть приподнялись. — Что, передумал подыхать?
— Хр-р... — У Чжао Даху перед глазами поплыли кровавые круги, изо рта пошла пена. Он сипел из последних сил: — Не хочу... Не хочу умирать! Пощади!
— Хм. Допустим, ты больше не хочешь умирать. Но я ведь не обещал, что отпущу тебя, — тихо прошептал Чу Юй. В самый последний момент, когда тело Чжао Даху уже окончательно обмякло, он разжал пальцы.
Воздух ворвался в спазмированную гортань, обжигая легкие пламенем. Чжао Даху корчился на земле, сотрясаясь от дикого кашля и харкая кровью.
Чу Юй носком сапога перевернул его на спину и сверху вниз бросил:
— Где нефрит?
— Кх... кх... — Чжао Даху лежал не в силах шевельнуться. Словно рыба, выброшенная на сушу, он беспомощно глотал воздух. Едва опомнившись, он просипел с ненавистью: — Ты ведь так гордишься тем, что старший молодой господин Чу держит тебя за человека? Приведи его сюда... Приведешь его к себе — отдам нефрит!
— Ты возомнил, что имеешь право ставить условия? — Чу Юй с силой наступил ему на бедро.
Чжао Даху зашелся в визге: сапог впился в мягкие ткани, причиняя адскую боль.
— Шитоу, сынок, ты с кем там на улице? — из дома не спеша вышла матушка Ли, услышав шумиху.
Не успел Чжао Даху открыть рот, как Чу Юй забил ему рот той самой соломой. Тот лихорадочно замычал, пытаясь выплюнуть грязные стебли, глаза его налились кровью.
— Все в порядке, матушка, — откликнулся Чу Юй спокойным голосом.
Матушка Ли ничего не заподозрила — она видела лишь смутный силуэт сына да кучу мусора на земле. Кивнув, старуха вернулась к себе.
Чу Юй присел и выдернул солому изо рта Чжао Даху. Жесткие стебли обдрали слизистую, оставив во рту вкус грязи и крови.
— Хочешь увидеть его? А рожей вышел? — холодно спросил Чу Юй.
Впрочем, в следующий миг его тон изменился:
— А хотя... я согласен.
Ему и самому до смерти хотелось узнать: придет ли Чу Цзинь ради него?
***
Чу Цзинь и Чу Шэн без промедления вернулись в поместье. Чу Шэн отправился подбивать счета, выискивая скрытые растраты и недостачи, а Чу Цзинь вместе с Ицуем пошел опрашивать давних приятелей покойного Управляющего Ли.
Изначально Ицуй просто составил список, и Чу Цзинь намеревался отправиться один. Но юноша так слезно просил взять его с собой, что Чу Цзинь сдался. В конце концов, их круг общения пересекался, и присутствие Ицуя действительно облегчало дело.
Обойдя несколько мест, Чу Цзинь составил четкую картину: при жизни Ли Шу обожал выпивку и молодых парней, из-за чего был частым гостем в борделе «Сянгугуань».
Чу Цзинь выслушивал все это с абсолютным хладнокровием, мысленно удивляясь: а ведь по виду Управляющего Ли и не скажешь, какой он любитель острых ощущений. Действительно, встречают по одежке.
Он решил заглянуть к постоянному фавориту Ли Шу в борделе. Ицуй насупился и с недовольной миной поплелся следом.
— Ли-лаое был у нас частым гостем, да только перед самой смертью долго не появлялся, — манерно протянул юный актер, маша веером. — Поговаривали, завел себе кого-то нового... Красавчика!
Притворившись печальным, он прикрыл лицо рукавом:
— Твердил, мол, редкой красоты паренек, куда уж нам, грешным...
Вдруг актер перевел взгляд на Чу Цзиня и кокетливо ухмыльнулся:
— Хотя, по мне, так с Вашей Милостью никакой красавчик не сравнится. — С этими словами он попытался притереться к Чу Цзиню.
Перепуганный Чу Цзинь бросил на стол серебро, схватил Ицуя за руку и позорно бежал. Вслед им донесся звонкий, заливистый смех актера, сжимавшего в кулачке монету:
— Приходите еще, господин!
«Ну уж нет, дудки».
Чу Цзинь все еще пребывал в легком шоке, размышляя о том самом «красавчике», про которого твердил Ли Шу, и совсем забыл, что крепко сжимает ладонь Ицуя. Так они и дошли до самого поместья.
Ицуй смущенно опустил глаза на их сплетенные пальцы. В душе его сладостное волнение мешалось с отчаянием: Чу Цзинь в последнее время казался ему совершенно чужим человеком...
Надо же было такому случиться, но когда они входили в ворота, Чу Юй замер у входа в поместье Чу и в упор смотрел на их сцепленные руки.
Чэнь Янь сладко зевнул:
— Ну что, идем внутрь или как?
— Нет, — буркнул Чу Юй и резко развернулся.
— Куда ты опять, хозяин? — Чэнь Янь еле поспевал за ним.
— Пить, — отрезанно выплюнул Чу Юй.
— О, вот это дело! — обрадовался Чэнь Янь и прибавил шагу.
http://bllate.org/book/35222/4561540
Готово:
