Чжан Вэнь вздрогнул от этого голоса и тут же обернулся. Поодаль, у края размытой дороги, застыл пышный паланкин, а рядом с ним выстроились знакомые слуги из имения.
Тонкая золочёная трубка со вставками из нефрита приподняла вышитый облачным узором занавес, обнажая бледную, источённую недугом кисть. Служанка мгновенно подскочила и подхватила штору.
Беловолосый юноша, прищурившись, впился взглядом в экипаж. Из тёмного нутра паланкина показались носки парчовых сапог, расшитых узором из облаков. Выпрямившись, из паланкина плавно поднялся молодой господин, едва касаясь длинными пальцами подставленной руки служанки.
Сквозь едва разомкнутые алые губы вырвалась струйка молочно-белого дыма. Сизые клубы переплелись, окутывая незнакомца полупрозрачной дымкой, и медленно истаяли в воздухе, дразня любопытство и скрывая черты его лица.
Когда же эта занавесь развеялась, открывшийся лик — хотя и благородный, тонкий — казался уже не столь неземным, каким рисовало его воображение за сизой пеленой. Но таких красок юноше видеть ещё не приходилось: богатое, почти вычурное сочетание болезненной бледности и сочной алости губ, утончённой сдержанности и скрытой страсти.
Чу Цзинь отстранил руку служанки. В пальцах его тлели остатки табака «Первый снег». В уголках глаз юноши замерла лихорадочная слеза, вызванная затаённым, тяжёлым дыханием. Поверх халата цвета воронова крыла на его плечах покоился подбитый лисьим мехом тяжёлый плащ. Время сильных холодов ещё не пришло, однако Чу Цзинь кутался с головой, и лишь сквозь неплотно запахнутый ворот виднелась бледная, выточенная ключица.
Заметив взгляд юноши, Чу Цзинь посмотрел ему прямо в глаза. Тот, будто испугавшись собственной дерзости, тут же уткнулся взором в землю.
Среди разоренных мазанок и грязи этот изысканный барин выглядел чужеродным божеством. Глядя на него, парень невольно сжал в кулаках обрывки своей ветоши, сгорая от давящего чувства собственной ничтожности.
«И впрямь беловолосый от рождения, не ошибешься», — промелькнуло в голове у Чу Цзиня, и губы его тронула лёгкая усмешка.
— Молодой господин, зачем вы здесь? — Чжан Вэнь озабоченно нахмурился. Управляющий помнил о немощи хозяина: осенний сквозняк, который иному человеку не причинит вреда, для Чу Цзиня мог стать смертельным.
— Решил прогуляться, — безучастно отозвался юноша. Его взгляд скользнул по оборванцу с белыми волосами, но по лицу нельзя было понять, проявил ли он хоть каплю интереса.
Услышав, как управляющий величает прибывшего господином, Ли Цзя моментально сообразил, кто перед ним. Оставив избитую жену, он скорчил самую мерзопакостную мину и вился около паланкина:
— Господин Чу! Так вы, значит... — Он заговорщически метнул взгляд на беловолосого парня и, маслянисто осклабившись, прошептал: — Товар редкий! Приглянулся вашей милости?
Чу Цзинь чуть улыбнулся, хотя внутри его передернуло от тошноты.
Выпустив прямо в лицо пропойце клубок сизого дыма, юноша подождал, пока чужая рожа скроется в тумане — так глазам было куда приятнее. Затем он слегка вскинул подбородок и бросил парню:
— Подойди.
Юноша лишь вскинул голову, глядя на богатого господина, но не сделал и шага. Ли Цзя едва не извёл себя от страха, что сделка сорвётся, и принялся шипеть:
— Чего встал?! Тебе сам господин Чу кажет! Шагай живо!
Парень не слушал отчима. Лишь в его тёмных, точно ночь, зрачках вспыхивали и гасли тревожные искры. Он впился взглядом в Чу Цзиня, словно дикий, загнанный зверь.
Чу Цзинь опустил трубку, погасив улыбку, и слегка нахмурился, демонстрируя досаду. Тёмные пряди волос, подхваченные ветром, коснулись его чела, обнажая угрюмый, холодный взор. Поманив юношу пальцем, в котором покоился нефритовый мундштук, он повторил, на этот раз с ледяным нажимом:
— Подойди.
Парень оглянулся на мать. Та, сжимая заплаканное лицо руками, едва заметно кивнула. Лишь после этого он шаг за шагом двинулся к паланкину.
Чем ближе он подходил, тем отчетливее виделась ему белая шея господина, проглядывавшая сквозь смоляные волосы — гладкая, полупрозрачная, точно сочная мякоть спелой груши.
Парень невольно замер на мгновение и судорожно сглотнул.
Он подошёл вплотную — настолько, что смог разглядеть тончайшую резьбу с двойным облачным узором на чубуке. Рука, державшая трубку, была длиннопалой и костлявой, а сквозь бледную кожу на тыльной стороне проступали синеватые жилки.
Холодный кончик нефритового мундштука упёрся юноше в подбородок, заставляя закинуть голову. Тёмные, дикие зрачки встретились с высокомерным, равнодушным взором.
Чу Цзинь затянулся табаком «Первый снег» и тихо произнес:
— Заберите его в имение.
***
Едва переступив порог имения клана Чу, Чу Цзинь услышал, как в его голове раздался знакомый холодный звук:
[Задание выполнено.]
[Три очка характеристик начислены на ваш учётный запись. Пожалуйста, проверьте баланс.]
После этого система снова погрузилась в небытие, точно её и не существовало.
Чу Цзинь поморщился и глубоко затянулся табаком «Первый снег». Пройдя во внутренний дворик, он остановился под старой грушей и выпустил изо рта струйку дыма. За его спиной послышалось сухое шуршание соломенных сандалий. Обернувшись, он увидел беловолосого парня, который сжавшись от неловкости плелся следом.
На самом деле парень не хотел идти.
Но когда этот напыщенный господин наклонился к нему там, в пригороде, его аккуратное, будто выточенное из нефрита ухо напомнило парню пышный белый пампушник, что мать парит на праздники.
Он не мог оторвать взгляда от этой белизны, почувствовав, как во рту собирается слюна, а загривок сводит от голодного спазма. Этот разнеженный барин казался вкусным с головы до ног.
— Пойдёшь со мной — арендную плату с вашей семьи спишу, и твою мать никто не продаст, — прозвучал тогда над его ухом чистый, шуршащий, точно драгоценный нефрит, но вместе с тем необычайно глубокий голос. — Будешь работать у меня в имении, получать жалованье. На эти деньги и мать твоя заживёт по-человечески.
От этого голоса парень ощутил ещё больший голод. Впившись хищным, волчьим взглядом в белоснежную шею, он провел языком по пересохшим губам.
— А если откажешься... как думаешь, продаст её твой отчим или нет? — Юноша в фольварке улыбнулся, но его слова мгновенно вытрезвили дикаря.
Ли Цзя продаст её без колебаний.
Сам-то парень вынослив: и в поле сработать умеет, и корзины плетет — его не выбросишь просто так. А вот мать для пропойцы — лишний рот.
Горло сдавило, выбросив из головы все посторонние мысли. В душе осталась лишь горькая, невыносимая сушь.
— Пойду, — вытолкнул он из себя единственный хриплый звук.
И вот теперь, когда его привели в усадьбу, ему никто не сказал, что делать.
Парень шёл следом за Чу Цзинем, неслышно ступая размокшими соломенными сандалиями и боясь оставить хотя бы одно грязное пятно на чистых плитах из синего камня.
Чу Цзинь замер у дерева, и парень застыл рядом. Он попытался тихонечко обтереть грязь с подошвы о край камня, но скрип на весь двор выдал его с потрохами.
Почувствовав на себе тяжелый взгляд, парень тут же уткнулся носом в грудь. Поняв, что поступил глупо, он снова вскинул голову и с затаённым стыдом выдавил по слогам:
— Прости... я... наплескал.
Чу Цзинь понял, о чём тот печётся. В этот момент замолчавшая было система снова подала знак:
[Просьба к хосту: соберите негативные эмоции Чу Юя. Текущий прогресс: 0/10.]
Слова «ничего страшного», уже готовшиеся сорваться с языка, пришлось подавить. Чу Цзинь смерил парня мягким, но отравленным лёгкой насмешкой взглядом.
Он принялся разглядывать подкидыша так, словно перед ним был не человек, а дешёвая, бракованная вещь на невольничьем рынке — от макушки до пяточек, с нескрываемым брезгливым пренебрежением.
Под этим взглядом парень сжал кулаки так, что побелели костяшки. В его тёмных глазах погасли последние искры, погружая их в непроглядную тьму.
Однако шкала задания по-прежнему показывала:
[0/10]
Чу Цзинь мысленно вздохнул. Ему стало искренне жаль этого дрожащего, изо всех сил сжимающего кулаки мальчишку.
Но долг злодея требовал своего.
— Я знал, что ты вырос в грязи и не ведаешь о порядочности, — внезапно похолодевшим тоном произнес Чу Цзинь. Лицо его, надломленное болезнью, мгновенно обрело суровое, угрюмое выражение. — Но думал, что хотя бы элементарной покорности тебя обучили.
Нахмурив бровь, Чу Цзинь смерил парня презрительной усмешкой:
— Ладно уж отчим — с этого пропойцы какой спрос. Но мать твоя откуда вылезла? Из публичного дома, что ли, раз даже базовой порядочности тебя не научила?
Упоминание о матери мгновенно вывело юношу из себя. Зубы его сжались со скрипом, а в тёмных зрачках вновь блеснула лютая, волчья ярость.
Сжав кулаки, он подался вперёд, явно собираясь броситься на барина.
— Напасть на меня вздумал? — Чу Цзинь небрежно изогнул бровь и вальяжно затянулся табаком «Первый снег».
Наклонив нефритовый чубук, он зацепил им ворот рваной рубахи парня. Раскалённые угли и горячий пепел из чаши посыпались прямо за пазуху, обжигая голое тело.
Парень даже не вздрогнул — лишь молча, с дикой ненавистью впился взглядом в барчука.
Поддев чубуком воротник, Чу Цзинь потянул юношу к себе и выдохнул густое облако дыма прямо ему в лицо. Едва дождавшись, пока глаза оборванца покраснеют и заслезятся от едкой гари, Чу Цзинь наклонился к самому его уху и ядовито прошептал:
— Если хочешь свести мать в могилу — валяй, распусти руки.
Парень разжал кулаки. В его глазах на мгновение мелькнул опасный огонь, но он заставил себя отступить на шаг и смиренно склонил голову.
И только звеневшие в голове Чу Цзиня уведомления выдавали, что за этой покорной личиной затаился хищник, готовый в любой миг перегрызть глотку обидчику:
[Прогресс задания: 2/10]
[Прогресс задания: 4/10]
В конце концов счётчик застыл на отметке:
[Прогресс задания: 6/10]
«Система, каков крайний срок для этого задания?» — безучастно разглядывая юношу, мысленно спросил Чу Цзинь.
[На данный момент система выдаёт краткосрочные поручения. Новое задание поступает ежедневно и должно быть выполнено до конца суток. В случае провала у хоста вычитается 10 очков характеристик. При недостатке очков штраф удерживается из показателя здоровья. Если здоровье упадёт до 0, хост погибает.]
[Текущий запас очков характеристик: 3]
[Текущий показатель здоровья: 10]
Если за проходной балл брать хотя бы шестьдесят, то его немощному телу до нормы было как до луны.
Тихо вздохнув про себя, Чу Цзинь убрал курительную трубку и кончиком чубука брезгливо оттолкнул парня подальше:
— Насквозь провонял грязью. Ступай к дяде Чжану, пусть отмоет тебя и приведёт в порядок, прежде чем снова покажешься мне на глаза. И сними эти рваные обноски — не позорь поместье Чу.
Чу Цзинь повернулся и пошёл прочь, сжимая в зубах нефритовый мундштук. Когда в голове раздался очередной щелчок, уголками его губ скользнула довольная усмешка:
[Прогресс задания: 7/10]
«А парень-то с гордыней. Терпит, но злобу копит».
Едва размеренный стук сапог по каменным плитам затих вдали, юноша резко вскинул голову.
Черты его лица, несмотря на юный возраст, отличались суровой, хищной выразительностью. Впившись тяжёлым, жутковатым взглядом в удалявшийся тёмно-синий силуэт, парень стиснул зубы так, будто воображал, как перемалывает кости этого господина в порошок.
***
В следующий раз Чу Цзинь увидел подкидыша уже за ужином. Подперев подбородок ладонью, он лениво перебирал костяными палочками изысканные яства, но ни одно блюдо не вызывало у него аппетита.
Кушанья и укрепляющие отвары были приготовлены безупречно, однако молочно-белый куриный бульон с ямсом и тушёные семена лотоса казались пресными: сам Чу Цзинь от природы любил острые и пряные кушанья.
Как только Чжан Вэнь подошёл доложить, что беловолосого парня отмыли и привели в порядок, и спросил о дальнейших распоряжениях, Чу Цзинь тут же отложил палочки и вытер губы шелковым платком.
Управляющий Чжан обеспокоенно нахмурился и уговаривающим тоном, точно обращался к капризному дитяти, произнёс:
— Молодой господин, съешьте ещё хоть пару ложек. Сегодняшний бульон варили из старой деревенской курицы, на кухне его томили целых четыре шиченя!
— Моему телу от этих снадобий толку мало, — поморщился Чу Цзинь и откинулся на спинку стула. Из-за болезненной худобы его лопатки так сильно проступали сквозь халат, что резное дерево ценной породы жгло спину. Потеряв остатки интереса к еде, он слегка вскинул подбородок: — Зови его сюда.
Пока служанки проворно убирали со стола посуду, Чу Цзинь с ленивым безразличием разглядывал собственные ногти. Ногтевые пластины отдавали синевой и были усыпаны бледными крапинами — несомненный признак тяжёлого недуга.
Однако едва парень переступил порог, Чу Цзинь невольно вскинул взор.
На юноше покоилась чистая служебно-рабочая куртка цвета еловой хвои. Умытое лицо открывало разлёт густых бровей и глубоко посаженные глазницы, в которых, словно два сгустка смолистой туши, застыли тёмные зрачки.
Руки его были вымыты дочиста. Хотя снаружи моросил мелкий дождь, а путь из внешнего двора пролегал по размокшей грунтовой дорожке, на обуви парня не проступало ни единого пятнышка грязи.
«А мальчишка-то, видать, злой и злопамятный».
Опустив веки, чтобы скрыть лёгкую иронию, Чу Цзинь принял из рук служанки готовую трубку, набитую табаком «Первый снег», и сделал глубокую затяжку. Густой дым наполнил рот, оставляя на языке благородную горчинку и лёгкую терпкость. Прищурившись и едва разжав алые губы, он втянул немного свежего воздуха — и сизые клубы устремились глубоко в горло.
Табак «Первый снег» оправдывал своё название: его дым обжигал дыхательные пути ледяной, бодрящей прохладой. Выпустив сизые струйки через нос, Чу Цзинь ощутил, как вокруг разливается чистый, морозный аромат, напоминающий свежесть воздуха после первого зимнего снегопада.
Курение медленно убивало его немощное тело, но этот порочный навык тянулся за ним сквозь две жизни. Оттого от Чу Цзиня всегда пахло тонким, едва уловимым ароматом табака «Первый снег» — чистым, прохладным, с лёгкой пряной ноткой, интригующей чувством опасности.
— Сколько тебе лет? — выдохнул он, окутываясь молочной пеленой.
Лик Чу Цзиня нельзя было назвать классически прекрасным, но болезненная истома придавала ему неземное очарование. Мертвенная бледность кожи контрастировала с сочными алыми губами, а затаённая в угрюмом взоре тоска не портила изящества черт, лишь добавляла им порочной, надломленной красоты. Даже без румян эти алые губы вспыхивали ярким пятном на фоне бескровного лица, поражая дерзкой, чарующей живописностью.
— Четырнадцать, — вытолкнул из себя парень. Хотя он успел убедиться, что под пленительной наружностью этого барина скрывается гнилая душа, он всё равно не удержался от мимолётного взгляда.
Ответив, юноша снова уткнулся взглядом в собственные ноги. На нём были абсолютно новые плетёные башмаки из пеньки, прочные и добротные. Ему прежде никогда не доводилось носить подобную обувь, поэтому он ступал по размокшей земле с величайшей осторожностью. К тому же он отлично помнил, как разгневался барчук из-за грязи на плитах, и потому бережно вытер подошвы сухими листьями ещё перед входом в покои.
«Четырнадцать?» — Чу Цзинь слегка изогнул бровь. Парень казался куда старше — высоким, статным, лет шестнадцати или семнадцати. И хотя из-за постоянного недоедания он смотрелся суховатым, тяжёлый крестьянский труд закалил его тело: сквозь плотную ткань угадывались натренированные плечи и жилистые, крепкие руки.
Взгляд Чу Цзиня скользил по оборванцу невесомо, без всякого давления, но для юноши этот взор опускался точно ледяное лезвие, напрочь подрезавшее его гордость и придавливавшее к земле тяжестью целой горы.
Постучав чубуком по краю стола из сандалового дерева, Чу Цзинь стряхнул серый пепел. Служанка мгновенно подскочила с платочком, смахнула смуглый сор и снова отступила в тень.
— По крайней мере, на человека стал похож, — неспешно изрёк господин. — Хотя эта седая пакля на голове всё равно режет глаз.
Упоминание о седых волосах отозвалось в груди парня привычной, выжигающей горечью. Он сжал зубы и потупился.
О том, что он не родной сын своей матери, парень знал с самого детства. Видать, и родные родители выкинули его из-за этой проклятой белизны. Добросердечная женщина выходила его и вырастила, а отчим день за днём клял «беловолосого выродка», обвиняя в нищете и всех несчастьях их дома.
И вот теперь, попав в барский дом, он снова стал чучелом для битья? В глазах его защипало, но парень лишь мысленно усмехнулся: к чужой ненависти ему было не привыкать.
[Прогресс задания: 8/10]
Чу Цзинь, державший трубку возле губ, на мгновение замер и перевёл взор на сжавшегося юношу.
«Неужто плакать собрался?»
Подавив внезапный укол укоры совести, Чу Цзинь холодно спросил:
— Как тебя звать?
Парень вскинул на него глаза, заглянул прямо в лицо господину и снова молча опустил взор.
http://bllate.org/book/35222/4400703
Готово:
