Нянь-и неторопливо и уклончиво ответил:
— В ранние годы воспоминания простого народа туманны, да и родители рано ушли из жизни. Быть может, мой отец и мать переселились откуда-то из других мест.
Он тоже полагал, что происхождение Ли Сяодэна вызывает вопросы, и если Чжао Сюнь захочет во всем разобраться, это было бы неплохо.
Однако Чжао Сюнь не стал допытываться и перевел тему:
— В твоей семье занимаются земледелием… Сеют рис и чумизу или пшеницу с ячменем? Каков был урожай в прошлом году, сколько налогов ушло в казну? Сколько голов скота, сколько му земли? Во сколько встаете, во сколько ложитесь?
Ход мысли этого Вашего Величества казался крайне скачущим, словно он спрашивал просто так, повинуясь внезапному порыву.
Нянь-и: «…»
О стратегиях развития сельского хозяйства в макромасштабе он, пожалуй, еще мог бы порассуждать, но когда дело доходило до личного опыта полевых работ, он действительно не смел говорить того, чего не знает.
Если бы Чжао Сюнь относился к тем правителям, что не ведают забот простого народа, его, пожалуй, удалось бы обмануть, но этот молодой император в юности действительно хлебнул лиха в миру, поэтому на какое-то время Нянь-и умолк.
Чжао Сюнь с улыбкой поразглядывал его некоторое время и, выглядя крайне удивленным, произнес:
— Что такое? Можно еще простить то, что ты якобы не силен в игре в го, но я ведь спрашиваю про твое собственное крестьянское хозяйство, почему же ты не можешь ответить?
Его выражение лица было полуулыбкой-полуусмешкой:
— Просто удивительно: твои манеры и осанка, заваривание чая и ходы на доске — почему по сравнению с деревенским парнем ты выглядишь куда больше похожим на… выходца из знатного рода?
Однако Нянь-и лишь покорно опустил голову и спокойно ответил:
— Разве Ваше Величество забыл? Все мы, восемь человек, обязаны учиться у Маркиза Се: шести искусствам и семи изящным наукам, что, разумеется, включает в себя манеры и чаепитие. Просто в этом деле я преуспел чуть больше, чем в игре в го.
— Тогда ты прекрасно усвоел учебу.
Выражение лица Чжао Сюня вдруг стало наотмашь холоднее:
— Вот только Маркиз Се никогда не смотрел бы на Меня с таким ласковым выражением.
— Как прикажете, Ваше Величество, — произнес Нянь-и и тут же с удивительной легкостью убрал улыбку, приняв ледяной вид.
Чжао Сюнь: «…»
Настроение Чжао Сюня сделалось еще хуже — совершенно непонятно почему.
Молодой император молча разглядывал человека, сидевшего по другую сторону чайного столика. Его пальцы были длинными и изящными, они небрежно лежали на нефритовом чайнике, отчего казались еще более тонкими и прозрачными, чем сам нефрит. Четко очерченные черты лица отбрасывали тени на бледную кожу, выражение оставалось неясным, но почему-то в уголках губ угадывалось едва заметное подобие улыбки.
Эта улыбка заставила Чжао Сюня на мгновение погрузиться в забыбытье.
Он снова вспомнил Се Жаня, но не совсем так.
Потому что вспоминал он не всесильного Маркиза Се, державшего в руках весь императорский двор, а кого-то из более ранних времен.
— Давно-давно, когда жил еще тот юный Се Минчжу, обладавший всеми замашками выходца из знатного рода и умевший варить чай на талом снегу под соснами.
Как раз в этот момент Нянь-и спросил:
— Ваше Величество, какое условие вы хотите поставить? Я подумаю, смогу ли это выполнить.
Это мгновенное сходство заставило Чжао Сюня внезапно изменить решение и придумать новое условие.
Он промолвил:
— Я хочу, чтобы в это время ты каждый день изображал… Маркиза Се.
Произнеся эти слова, Чжао Сюнь даже сам немного удивился.
Нянь-и:
— …Как именно изображать?
— Не переживай, просто делай то, что я скажу, — холодно бросил Чжао Сюнь. — А что именно играть — я скажу тебе позже.
Нянь-и немного подумал и решил, что раз собеседник — государь целой страны, ему нет смысла обманывать человека, которому суждено умереть, поэтому кивнул:
— Хорошо. То есть с этого момента и до тех пор, пока я не выпущу всю кровь для жертвоприношения?
Он говорил ровным тоном, словно собственная жизнь и смерть волновали его меньше всего на свете.
Чжао Сюнь же с чего-то почувствовал укол в сердце.
Он подумал: неужели дело лишь в том, что это лицо до жути похоже на прежнее?
Нянь-и продолжил уточнять:
— Когда начнется кровавое жертвоприношение?
— Через несколько дней.
Чжао Сюнь, казалось, вовсе не горел желанием продолжать этот разговор. Он внезапно поднялся, подошел к письменному столу, выдвинул самый глубокий ящик, достал оттуда какую-то книгу и бросил ее через стол:
— Сегодня вечером исполнишь сначала это обещание.
Книга была в белом бумажном переплете. Нянь-и поймал ее и, перелистнув на первую страницу, увидел заголовок. Всего три иероглифа: Печаль весны… У него внезапно возникло очень недоброе предчувствие.
Он открыл книгу и пролистал несколько страниц, чувствуя, как его выражение лица становится все более странным.
То был сборник преданий. В нем рассказывалась… историческая легенда. Главных героев было двое, и оба — мужчины: бывший Императорский наставник и нынешний император.
То есть Се Жань и Чжао Сюнь.
Он как раз открыл страницу с иллюстрацией: рисунок тушью, выписанный до мельчайших деталей. На нем был изображен один человек с утонченной и романтичной внешностью, в распахнутых одеждах, а позади него стоял другой, обхвативший его за талию…
Нянь-и: «…………» Ему совсем не хотелось смотреть дальше.
Он кое-как полистал книгу вперед, надеясь, что это обычный серьезный исторический роман, в котором любовная линька — лишь редкое отступление, но оказалось все с точностью до наоборот.
Единственным утешением, пожалуй, было то, что автор обладал великолепным слогом, повествование отличалось логичностью, а исторические реалии и девизы правления были выверены тщательно, отчего происходящее казалось еще более реальным…
— Какое к черту утешение! Какая к черту реальность! Это же полный бред… И вот на эту хрень потратить такой прекрасный слог!
Впрочем, происходящее и так уже было полнейшим абсурдом:
Император династии достал из ящика стола в собственных покоях запретную… пикантную книжонку о его бурных чувствах с бывшим Императорским наставником Се Жанем.
И ровно в тот момент, когда он, ослабив бдительность, сидел и читал ее, чья-то рука вцепилась ему в горло.
Нянь-и и без того чувствовал, как от увиденного мурашки бегут по коже, а в этот миг его сердце и вовсе сжалось от тревоги. Инстинктивно развернувшись, он перехватил эту руку и, сложив правую ладонь в виде ножа, твердо и точно нанес удар по запястью противника.
— Все эти его движения в едином рывке были чистыми и отточенными — мышечная реакция, срабатывавшая прежде, чем мо успевал осознать угрозу, рефлекс, выработанный в бесчисленных смертоносных схватках.
Пока чей-то голос не произнес прямо над его ухом:
— Что такое? Неужели даже ты посмел нарушить уговор и пойти против воли… совершить преступление против вышестоящего?
Это слово «даже» прозвучало странно, но Нянь-и интуитивно почувствовал: Ваше Величество снова говорил о Се Жане.
Нянь-и отступил на полшага назад, разжав пальцы на запястье Чжао Сюня.
А этот император, которому только что чуть не свернули руку, тут же снова положил ладони на затылок Нянь-и, словно намереваясь заставить его дочитать ту самую Печаль весны.
Нянь-и: «…»
В то же время для него произошло событие еще более прискорбное.
За те несколько мгновений, пока они обменивались ударами, движения оказались слишком резкими, да и красные одежды, в которые его облачили служанки, были слишком широкими… Короче говоря, результат не заставил себя ждать — выпал тот самый сборник мужской любви, что подсунула ему дворцовая служанка.
Реакция Чжао Сюня оказалась поразительно быстрой: он тут же поднял книжку, полистал пару страниц, а затем легко цокнул языком и вздохнул:
— Оказывается, ты принес с собой собственное чтиво.
http://bllate.org/book/35191/4346731
Готово:
