Глава 8. И так далее
Лао Гуй неторопливо уселся напротив Мэн Е, на этот раз не пытаясь сбежать.
Цзюаньцзы вошла с подносом, на котором стояло несколько чашек воды. Ей хотелось сказать Лао Гую, что генеральный директор энергетической компании ужасно разозлился и отчитал старика. Однако атмосфера в комнате царила на редкость жуткая, поэтому, прежде всего сосредоточившись и успокоив мысли, она добросовестно выполнила обязанности секретарши: поставила чашки и тихонько удалилась.
Лао Гуй сидел напротив них, лихорадочно соображая. Теперь, когда эти люди снова заявили о себе, семилетняя давность казалась не до конца оборванной связью. Раньше он, пожалуй, не понимал, почему они сидят здесь, но спустя семь лет всё уяснил.
Будь он на месте Мэн Е, он бы сначала переспал с шестнадцатилетним подростком, а потом три года тайком содержал его, самодовольно изо дня в день изображая благодетеля и держась свысока. На чём основывалась эта уверенность? Исключительно на понимании того, что мальчишка от него зависит, боготворит его и любит.
Его вознесли слишком высоко, поэтому и падение оказалось самым тяжёлым. И вот теперь он пришёл сюда. Покаяться? Исключительно вряд ли: Мэн Е — человек гордый, по крайней мере, семь лет назад был именно таким.
Заявить, что он всё ещё любит его? Рассчитывать на возобновление старых отношений? Тоже невозможно. Как бы сам он ни изменился, по происхождению он оставался сыном водителя, бросившего старшую школу, а в душе по-прежнему оставался Ся Шици. Того, чего Мэн Е так ждал от него, у него не было в прошлом, нет и сейчас.
Что до остальных, они, пожалуй, действительно пришли извиняться или просто полюбопытствовать. В конце концов, человек, который странным образом исчез на семь лет, а теперь объявился вновь — пусть даже в бедном квартале — разве это не занятное зрелище на староанглийский манер?
— Почему в тот день ты сбежал, едва меня увидев? — спросил Мэн Е, поставив чашку.
Лао Гуй усмехнулся:
— Семь лет назад вы дали мне двести тысяч, и я боялся, что вы придёте требовать долг. В этом мире страшнее призраков могут быть только кредиторы.
— Шици, мы не питаем враждебности, мы просто зашли навестить старого знакомого. Ты столько лет отсутствовал, все мы когда-то были близки, к тому же твоё бегство напрямую связано с нами. По всем понятиям и совести мы должны были прийти и проведать тебя, — мягко пояснил Вэнь Цун, слегка приподняв голову и глядя на Лао Гуя.
Лао Гуй с понимающим кивком отозвался:
— Ну, тогда премного благодарен. Раз уж навестили — так навестили, но у меня тоже найдётся пара слов для всех вас.
Мэн Е торопливо вскинул голову:
— Шици, если что-то нужно, говори без стеснения, лишь бы я смог это сделать.
Лао Гуй улыбнулся:
— Мне двадцать семь, я ещё молод, собираюсь жениться, завести детей и прожить нормальную человеческую жизнь. Прошлые дни, если честно… были лишь этапом юношеского становления. Поэтому впредь при встрече будет достаточно просто кивнуть друг другу в знак знакомства, а остальное упоминать незачем. К тому же мне не улыбается переживать те же муки во второй раз.
Ван Хуншу поднялся на ноги:
— Шици, я понимаю твои слова, но это извинение мы носили в себе целых семь лет, и при одной мысли о нём в груди начинает саднить. Нам всё равно нужно пообедать вместе, в конце концов, это послужит возмещением ущерба.
Лао Гуй усмехнулся:
— За добрые намерения спасибо, но я правда не могу пойти. Серьёзно. Сами видите, я кручусь как белка в колесе, я всего лишь наёмный работник, да ещё перед самыми праздниками — не хватало мне ещё из-за этого лишиться места, верно? Давайте короче, идёт? У каждого из вас есть примерно… хм, минут пятнадцать.
В комнате повисло молчание. По их представлениям, Ся Шици не должен был разговаривать в таком тоне.
Лао Гуй постучал пальцем по столу. На душе у него было… ну, просто чертовски приятно. Конечно, даже испытывая такое удовольствие, нельзя было показывать виду — иначе потеряешь всякое достоинство.
— Ты… ведь ужасно на нас сердишься, верно? Иначе не уехал бы на семь лет в чужие края, так ведь? — Мэн Е поднял взгляд на это нездоровое лицо.
Лао Гуй мысленно выругался: ну надо же так точно бить по его уязвимым местам! Он улыбнулся:
— Вы ошибаетесь, правда. Как гласит старая мудрость: переставишь человека — выживет, пересадишь дерево — погибнет. А я вон как удачно переставился… кое-как держусь. Так что, старший брат Мэн, не стоит брать на себя эту странную вину. Разве не сказано в поговорке: «Желающий утвердиться сам — утверждает других, желающий преуспеть сам — помогает преуспеть другим»? Разве не так, м?
Сидящие в комнате растерянно переглянулись. Лао Гую стало ещё веселее: ну конечно, все они любители заморских штучек, откуда им понять всю глубину и необъятность китайской культуры? Впрочем, сам Лао Гуй вряд ли разбирался в ней лучше, но зато теперь у него появился новый навык — мастерски пускать пыль в глаза.
Он поднялся, уверенно и с поистине широчайшим великодушием улыбнулся собравшимся:
— Эту фразу сказал Конфуций. Учитель изрек: «Желающий утвердиться сам — утверждает других, желающий преуспеть сам — помогает преуспеть другим». Это значит, что суть человеколюбия в том, чтобы и самому прочно стоять на ногах, и другим давать такую возможность; и самому добиваться успеха, и другим помогать. Иными словами, твердо стоя на собственных позициях, помни, что и другие должны стоять твердо — это и называется утверждением. Прокладывая свой путь везде и во всём, помни, что и другим нужно дать пройти — это и называется успехом. Стремясь к выживанию и развитию ради себя, помогай выживать и развиваться другим, а не пренебрегай окружающими ради удовлетворения собственных желаний. Разумеется, у этих слов есть и другой смысл: нужно искренне принимать ту суровую реальность, что уже свершилась в настоящем, не отстраняться от этого единственного данного нам момента ради праздных фантазий о будущем.
Эта компания выглядела еще более растерянной. Впрочем, Лао Гуй и сам пребывал в некотором замешательстве: всю эту тираду он когда-то слышал от старшего брата и… просто повторил чужие слова. Смысла он толком не понимал, книг в свое время прочитал мало, а сидевшие напротив люди тем более ничего не смыслили — они ведь отроду не изучали древнюю литературу со всеми её «жи», «ху» и «е». Так что эта псевдофилософская чушь в пух и прах разнесла всю их самоуверенность, и духовный авторитет Лао Гуя мгновенно взлетел на какую-то мистическую высоту. Разумеется, именно этого Лао Гуй и добивался, так что… кхм, результатом он остался весьма доволен.
Взяв чайник, Лао Гуй снова наполнил чашки гостей. Опершись о стол, он продолжил:
— Семь лет назад, если бы я не ушёл, а остался терпеть этот изо дня в день тянущийся кошмар, меня бы рано или поздно засосало в трясину, из которой не выбраться. Мой отъезд был иным отношением к собственной жизни, и к Мэн Е это не имеет никакого отношения, поскольку всё уже закончилось и с прошлым не связано. Поскольку я решил забыть о том времени, я лицом к лицу встретился со своей судьбой, желая обрести истинную свободу. Вы же помните, тогда мне было всего девятнадцать, впереди лежала целая жизнь, так что не нужно называть мой отъезд изгнанием. Я усвоил урок, набрался опыта: любил — когда любилось, исправлял ошибки — когда ошибался. И будучи столь юным, я заполучил самое ценное сокровище в моей жизни, за что выражаю искреннюю благодарность Мэн Е и всем присутствующим… друзьям.
Мэн Е пристально смотрел на него и всё же неуверенно задал вопрос:
— Самое ценное сокровище?
Он думал, речь зайдет об их былом романе, и, судя по его опыту, ожидал услышать что-то вроде того, что Лао Гуй обрёл некие особенные чувства или мгновение вечности.
Лао Гуй посмотрел на него так, будто готов был зааплодировать за столь идеальную подыгрыровку. Он ждал именно этих слов. Опираясь обеими руками о стол, он с удовлетворением улыбнулся Мэн Е:
— Человек должен уметь проявлять милосердие к самому себе. Тогда я к себе совершенно не был снисходителен, поэтому, Мэн Е, я тебя не виню. А теперь… прекрати. Делая новый неверный выбор, ты делаешь себе только больнее! Видишь ли, я вырос, а ты так и топчешься на месте. Не умея прощать самого себя, как ты сможешь полюбить вновь? Так что лучше жить более реально. Между мной и тобой, правда… действительно больше не может быть ничего общего. Поэтому… у меня тут кое-какие дела, сами видите, я человек занятой, так что… давайте прощаться.
Лао Гуй не дал им времени опомниться и нанести ответный удар. Как говорил старший брат: дав кому-то пощёчину, нужно немедленно сматываться — тогда жертва будет мысленно прокручивать момент в голове и чувствовать всё большую боль, что и создаёт настоящий эффект пощёчины.
Поэтому он стремительно ретировался, не оставив гостям ни шанса на реакцию. Широким шагом открыв дверь, он кивнул им, быстро дошёл до лифта неподалёку и нажал на кнопку. В тот миг, когда двери лифта закрывались, он улыбнулся. Раньше он был всего лишь мальчиком на парковке, а теперь мог выпрямить спину и сказать этим людям «нет», не боясь кому-то насолить. Теперь они стояли на одной ступени и могли смотреть друг другу в глаза на равных. Неприязнь и отказ — это право обретается только после достижения равенства.
Только вот цена, уплаченная за это право, оказалась слишком высок… Впрочем, разве не за всё хорошее в жизни приходится платить цену? Разве не так?
Спустя час Лао Гуй, снедаемый тем же нездоровым любопытством, какое испытывает преступник, стремящийся тайком вернуться на место преступления, тихонько заглянул в комнату видеонаблюдения.
На мониторе было видно, как Мэн Е в коридоре яростно срывает злость на друзьях, а затем как безумный принимается рыскать по зданию в его поиски. Он даже заметил странного типа по имени Тянь Фо: тот крадучись вынырнул из угла возле самого его офиса, с неловкой ухмылкой виновато кивнул ошеломленной Цзюаньцзы, бросил косой взгляд на дверь кабинета Лао Гуя и поспешно ретировался.
Лао Гуй с усмешкой покачал головой. Убедившись, что злые духи наконец покинули порог его вотчины, он тихонько вернулся обратно, отпер дверь в смежную маленькую спальню, зарылся в новое одеяло и проспал мертвецким сном. Уже очень давно ему не удавалось так хорошо выспаться, и под конец даже приснился приятный сон.
Около семи вечера, с трудом отдирая от подушки отяжелевшую, словно дыня, голову, он закончил работу. Прихватив ключи от машины, Лао Гуй спустился на подземную парковку и там вновь — совершенно неожиданно — столкнулся в лифте с тем самым властным господином. Впрочем, в этот раз о чистой случайности говорить уже не приходилось, и вскоре мысль о том, что от судьбы не скрыться в паутине совпадений, окончательно испарилась из его головы.
На подземной парковке, прямо перед его бедной маленькой Джили, его ждали четверо несчастных парней с обмороженными носами.
Мэн Е смотрел на Лао Гуя посиневшим от холода лицом, но даже при этом умудрялся сохранять фирменную выправку и изрёк:
— Шици, видишь, Земля всё-таки круглая.
В этот момент Лао Гую страшно захотелось отвесить ему пару оплеух. С каких это пор она стала квадратной?
Лао Гуй вздохнул, подумав, что без тяжёлой артиллерии тут явно не обойтись. Опустив голову, он напустил на себя отрешённый вид, затем поднял глаза — лицо его застыло в абсолютном спокойствии, источая глубочайшую скорбь:
— Если мы сойдёмся, неужели ты сможешь прожить со мной всю оставшуюся жизнь даже без интимной близости? А если вторую половину жизни я проведу прикованным к постели, не способный поднять тяжести или сделать лишнее движение, превратившись в ходячий скелет, обтянутый тонкой кожей — ты всё равно захочешь быть со мной? Мэн Е, ты можешь поклясться, что даже в таком состоянии проживёшь со мной до конца дней?
Те замерли, не в силах постичь смысл его слов.
— Ты… проверяешь меня? — Мэн Е глядел на него с оттенком насмешки: дескать, приёмчик старый и довольно нелепый.
Лао Гуй усмехнулся, покачал головой и равнодушно бросил:
— Мэн Е, у меня нефрит. Есть заключение самого авторитетного врача, дальше дело может дойти до уремии, возможно, потребуется пересадка. Сейчас я уже стою в очереди на поиск донора. Кто знает, доживу ли я до тридцати пяти, а если и выживу, то, скорее всего, останусь лежать пластом, превратившись в калеку. И даже тогда для тебя это не имеет значения?
— Как такое могло случиться? — Мэн Е потрясённо шагнул вперед и, не скрываясь, вцепился ему в плечи. — До чего же ты худой…
— Неважно, какой я есть. Сможешь ли ты остаться со мной таким? Можешь ли поклясться, что никогда не бросишь и не отойдёшь ни на шаг? Мэн Е, вы все так гордитесь своей реалистичностью и практичностью, но со мной… неужели мы действительно сможем быть вместе? То, что я давал тебе раньше, я уже никогда в жизни не смогу дать. Связав жизнь со мной, ты обречён на участь монаха-аскета, тебя устраивает такой расклад? Тебе нужна такая жизнь? Это не телесериал, Мэн Е. Любовь Ся Шици и Мэн Е ещё не доросла до той стадии, чтобы идти рука об руку сквозь жизнь и смерть. Мы оба знали это ещё семь лет назад, разве не так?
Мэн Е остолбенел, не зная, что ответить. Воспользовавшись их замешательством, Лао Гуй отворил дверцу машины и дал по газам.
Он не лгал: с почками у него действительно имелись проблемы, хотя при должном уходе всё было бы в порядке. Но вот прочие слова оказались чистой правдой: когда он впервые пришёл на приём, врач напугал его именно так. Тогда он едва не умер от страха, и ему до сих пор было жутко вспоминать об этом. Если бы старший брат не отвез его в ведущую клинику на полное обследование и не добыл официальное заключение, Ся Шици, пожалуй, уже давно довёл бы себя до смерти страхом и самовнушением.
Мэн Е так и стоял столбом. Вэнь Цун и остальные тоже задавались вопросом: а смог бы он сам поступить так же, окажись всё правдой? На этот вопрос… на самом деле не существовало ответа.
В тот день на подземной парковке четверо… нет, пятеро мужчин — включая того самого властного господина в углу — непрестанно задавали себе один и тот же вопрос.
Если бы всё было именно так, стали бы они хранить верность до конца дней? Хватило бы им одной лишь духовной любви? Если сбросить с них всю напускную эрудицию и социальный багаж, они ведь самые обычные люди. Самые обычные…
Наступила ночь. Лао Гуй, прижимая к груди диванную подушку, смотрел старые голливудские фильмы. Ему очень нравилась Ширли Темпл. Светские сплетни утверждали, что свой первый поцелуй эта очаровательная большеглазая девочка с золотыми кудряшками отдала Рейгану — тому самому, который в старости страдал слабоумием. Какая жалость.
Под задорный стэп Ширли Темпл внезапно тренькнул дверной звонок. Лао Гуй помедлил секунду и медленно отворил дверь.
Мэн Е стоял на пороге с дорожной сумкой и чемоданчиком в руках:
— Шици, я пришёл составить тебе компанию.
Не говоря ни слова, Лао Гуй попытался захлопнуть дверь, но Мэн Е, словно заранее всё предусмотрев, вставил в щель ногу.
— Три года! Три года, у меня больше нет других требований, всего три года! — отчаянно кричал он, пока из соседних квартир выглядывали элитные жильцы, чтобы поглазеть на представление. Жизнь доказала, что у сливок общества тоже в крови ген сплетен, и страсть к зрелищам у них ничуть не уступала базарным торговкам.
Лао Гуй не хотел привлекать к себе лишнего внимания: жизнь его и так была не сахар. Поэтому он распахнул дверь и впустил этого парня, мысленно решив, что в худшем случае просто сменит квартиру. На самом деле Мэн Е сильно удивил его: тот Мэн Е, которого он знал семь лет назад, ни за что не опустился бы до такого бесстыдства. Стоило хоть немного ущемить его гордость, как он тут же гордо удалялся — и это еще было проявлением величайшего великодушия.
— Я встречался со многими людьми, со многими жил под одной крышей, но ты меня избаловал. Избаловал так, что я разучился любить кого-то другого, да и никто другой не умеет обращаться со мной так… Нет, я не это хотел сказать. Шици, я не знаю, что будет дальше, но можно попробовать? Хотя бы на три года? — Мэн Е опустил багаж на пол и посмотрел на Лао Гуя предельно серьёзным взглядом.
http://bllate.org/book/34838/4299700
Готово:
