Люди здесь старомодны, и эта историческая, повидавшая виды ритуальная служба от внешнего вида до убранства давно обветшала, но это ничуть не мешало каждому сколь-нибудь известному человеку в городе желать испустить здесь последний вздох, и даже уличный шум казался частью этого размеренного ритма.
Чэн Шиин начал говорить.
Он слышал собственный голос — казалось, он доносился откуда-то издалека. С самого детства он донельзя привык выступать перед людьми, так что мог спокойно отрешиться от происходящего, глядя на сотню пар глаз.
Достойные слова слетали с его губ в подобающей тональности, Чэн Шиин витал в облаках, а глубоко посаженные глаза и брови помогали ему скрывать это, не позволяя посторонним заметить, что он отвлекся.
Смерть Чэн Хунъюя была не столько событием, сколько затяжным процессом. Промотать такое огромное состояние непросто: Чэн Хунъюй наверняка прошел через крутые виражи судьбы, взлетая под самые облаки и падя на дно, проигрывая все подчистую и начиная сначала, делая ставку за ставкой, пока наконец не пришел к нынешнему исходу.
Этот процесс несомненно отнял у него колоссальное количество душевных сил. Чэн Шиин пробыл в университете полных четыре года, а когда снова встретил Чэн Хунъюя в аэропорту, волосы того поседели наполовину, да и в весе он потерял не меньше половины.
Тот Чэн Хунъюй, что носил фланелевые костюмы и гладко зачесывал волосы, исчез; от него остался лишь жалкий, иссохший старик. Стоит человеку в возрасте утратить жизненный ствол, как смерть уже не за горами.
Чэн Шиин воочию наблюдал, как тот угасает день за днем, и та глубинная злость в груди, что заставляла его четырмя годами ранее броситься за границу и не делать домой ни единого звонка, вдруг куда-то испарилась.
Прежние обиды и переплетения страстей потеряли всякий смысл перед лицом увядающей плоти Чэн Хунъюя. Стоило Чэн Шиину заглянуть в его помутневшие глаза, как он понял: между ними больше не возникнет никаких споров. Чэн Хунъюй, напротив, всячески заискивал перед ним, и в последние годы они общались едва ли не с трепетной осторожностью.
В день, когда пришла смерть, на сердце у Чэн Шиина было абсолютно спокойно.
Это умиротворение длилось по сей день. Закончив небольшой фрагмент речи, он слегка замолк.
Стоило его собственному голосу стихнуть, как Чэн Шиин услышал доносившиеся из зала звуки сдавленных рыданий. С легким удивлением подняв голову, он заметил, что плачет молодая женщина на первом ряду.
Он смутно припоминал, что она была его младшеклассницей по средней школе, дочкой какой-то богатой семьи, и с Чэн Хунъюем ее не связывало абсолютно ничего. Чэн Шиин не понимал, что в его надгробной речи могло заставить ее прослезиться.
Су Сюэся тоже всхлипывала; черная вуаль с ее головы пропала, что еще удобнее позволяло ей демонстрировать скорбь, промокая уголки глаз маленьким носовым платком. Чэн Цзэюань же совершенно не желал подыгрывать матери и лишь упрямо пялился на сцену.
Окинув взглядом гостей, Чэн Шиин внезапно замер.
Его охватило странное, очень сильное ощущение чьего-то взгляда.
Разумеется, сейчас на него смотрели все гости, но один из взглядов выделялся своей обжигающей, сосредоточенной силой.
Это не Чэн Цзэюань, подумал Чэн Шиин, тот стоит справа.
Его пальцы, лежавшие на краях трибуны, чуть подогнулись, и, повинуясь какому-то предчувствию, он перевел взгляд налево.
Главный траурный зал находился на третьем этаже; помимо парадного входа прямо напротив лифтов, сбоку имелась еще одна небольшая дверь, ведущая на пожарную лестницу и расположенная ближе к сцене.
На матовом стекле этой двери проступило чье-то лицо.
Бледная кожа, раскидистые брови, персиковые глаза — оно смотрело на него с неким призрачным, зловещим выражением.
Глава 5 Опасность
В испуге рука Чэн Шиина задела микрофон, и в зале раздался резкий пронзительный визг.
Он резко развернулся, придерживая микрофон рукой. Душа еще не вернулась на место, а уголки его губ уже машинально растянулись в улыбку:
— Извините, я заговорился, и микрофон бастует.
Присутствующие добродушно рассмеялись, развеяв застоявшуюся в воздухе тяжесть. Переведя дух в эту короткую паузу, Чэн Шиин продолжил.
Никто не заметил только что случившейся заминки.
Заученный наизусть текст полился ручьем с его губ, но на мгновение отвлекшись, Чэн Шиин бросил взгляд в сторону.
За пожарной дверью уже никого не было.
На протяжении всего дальнейшего прощания он время от времени косился на ту дверь, но за стеклом больше никто не появлялся.
Чэн Шиину почти начало казаться, что ему это просто померещилось.
И все же разум подсказывал: тот человек у двери определенно был Чу Хэ.
Ощущение холодка вдоль позвоночника в тот мигсколыхнуло воспоминания. Все-таки прошло уже десять лет, школьные воспоминания слегка поблекли, и многие детали стерлись из памяти.
Но Чу Хэ был слишком необычным, чтобы затеряться в толпе.
Его глаза не изменились ни на йоту, подумал Чэн Шиин.
Поскольку в детстве Чу Хэ недоедал, в средней школе он был ниже большинства сверстников-подростков и гораздо тоньше. Тонкие конечности, кожа на два тона светлее, чем у остальных — это был чересчур утонченный, красивый юноша.
Внешность такого рода обычно вызывает жалость, но Чу Хэ был другим: у него были совершенно особенные глаза.
Выражаясь словами Чжэн Цзямина: „Провал в черноту, какая-то чертовщина“.
Чэн Шиин так не считал, но, не желая портить отношения с другом, просто промолчал.
По его мнению, во взгляде Чу Хэ таилось какое-то свое, особенное очарование. Тело его было слабым, к тому же он сирота, однако взгляд оставался столь спокойным и сильным, что при глубоком сосредоточении казалось, будто он способен пронзить человека насквозь.
Еще до того, как они сблизились, Чэн Шиин неоднократно замечал его взгляд, пробивавшийся сквозь толщу людей и падавдший на него самого. Оглянувшись, он встречался с ним глазами, но Чу Хэ не отводил взор, а лишь улыбался ему.
Его темные глаза при этом тоже слегка изгибались, но оставались непроглядно-черными, словно солнечный свет не мог проникнуть в их глубину.
Похож на кусок черного нефрита, — думалось тогда Чэн Шиину. Но это было еще до того, как они с Чу Хэ разругались.
— Братишка.
Голос Чэн Цзыюй прервал ход его мыслей:
— Я вспомнила, кто он.
Чэн Шиин очнулся и обнаружил, что стоит перед венками, а гости уже постепенно расходятся.
— Что? — он опустил взгляд на младшую сестру.
Чэн Цзыюй подняла голову, ее миндалевидные глаза блестели:
— Его же фамилия Чу, верно?
На этот раз Чэн Шиин остолбенел окончательно. Его лицо на несколько секунд застыло, ресницы дрогнули. Опустив глаза, он промолвил:
— ...Ты знаешь его?
— Конечно, разве он не твой друг? — Чэн Цзыюй, видимо, заметила его изумление, моргнула и добавила: — Разве одно время ты не то и дело приводил его к нам домой? И вечно просил тетю Цзин варить для него целебные отвары...
Услышав это, Чэн Шиин умолк. Он-то думал, что их отношения были строжайшей тайной, а оказалось, это заметила даже младшая сестра.
Косясь на его лицо, Чэн Цзыюй осторожно добавила:
— Правда, потом он вроде бы перестал появляться.
Чэн Шиин помолчал какое-то время, затем поднял руку и потрепал ее по макушке:
— Все это в прошлом.
Похороны подошли к концу. Большинство гостей распрощались и разошлись, остались лишь немногие близкие и друзья, чтобы продолжить поминки. По старой традиции родные должны бодрствовать всю ночь напролет, однако в современном обществе время дорого, и большинство предпочитает дежурить лишь полночи или вовсе пару часов, дабы выразить свое почтение.
Помимо брата и сестры из семьи Чэн, здесь, разумеется, остались Су Сюэся и Чэн Цзэюань.
Го Чжаоцзи, не будучи ни родственником, ни близким другом семьи Чэн, тем не менее прилип и не уходил. Послонявшись вокруг с вороватым видом, он подступил к Чэн Цзыюй:
— Госпожа Чэн.
Чэн Цзыюй испуганно вздрогнула:
— Господин Го, вы еще не ушли?
Про себя Го Чжаоцзи подумал, что звучит это крайне неприятно, но спорить с девчонкой, только что окончившей школу, было не с руки. Сухо усмехнувшись, он произнес:
— Остался посмотреть, не нужно ли в чем помочь.
При этом он окинул взглядом окрестности:
— А где твой брат?
Чэн Цзыюй подумала: какая тут может быть помощь? Все организационные вопросы взяла на себя ритуальная служба. Она не очень-то жаловала этого приятеля старшего брата, но выказывать пренебрежение тоже не стоило, поэтому ответила:
— Разговаривает снаружи с братом Цзямином.
Лицо Го Чжаоцзи окаменело. Подняв глаза, он действительно увидел на террасе за дверью двоих мужчин — это были Чэн Шиин и Чэн Цзямин.
На мгновение выражение лица Го Чжаоцзи исказилось. Уставившись на две безупречно одетые в костюмы спины неподалеку, он почувствовал, как вся прежняя кипучая энергия в нем вмиг улетучилась.
Его взгляд проскользнул сквозь стекло: Чэн Цзямин склонил голову к собеседнику и что-то произнес, а Чэн Шиин улыбнулся, и линии его бровей и губ мягко разгладились в лучах чуть поблекшего заката.
Казалось, вокруг этих двоих сама собой создалась атмосфера, к которой посторонним невозможно было даже подступиться.
Го Чжаоцзи стиснул зубы — его вид ничем не отличался от человека, которому только что съездили по лицу.
Он-то искренне полагал, что семья Чэн скатилась, а Чэн Шиин сошел со своего пьедестала и, оказавшись на одном уровне с ним самим, возможно, стал даже еще беднее... Кто бы мог подумать, что старый порядок остался незыблемым и он по-прежнему отсечен от их круга.
Заметив перемену в его лице, Чэн Цзыюй подумала, что этот человек — просто сущий фрик. Она уже собиралась найти какой-нибудь предлог, чтобы выпроводить его, как Го Чжаоцзи с помрачневшим лицом резко развернулся и яростно зашагал прочь.
От его шагов дощатый пол гулко задрожал. Мысленно фыркнув, Чэн Цзыюй отвела взгляд и решила, что непременно посоветует брату держаться от этого типа как можно дальше: непостоянный, совершенно лишенный манер и уступающий любому из других его друзей.
На террасе Чэн Шиин и Чэн Цзямин продолжали беседу, не обращая внимания на происходящее внутри.
Между пальцами Чэн Шиина тлела сигарета, и Чэн Цзямин поднес огонь, чтобы прикурить.
Сквозь клубящийся дым Чэн Шиин сделал глубокую затяжку, а затем выдохнул.
Сунув одну руку в карман брюк и держа сигарету в другой, Чэн Цзямин произнес:
— Раньше ты ведь не курил.
Чэн Шиин посмотрел на него и улыбнулся.
Чэн Цзямин вгляделся в своего друга: Чэн Шиин держался прямо, и даже в самом простом черном костюме выглядел не так, как все. Лицо его было слегка осунувшимся, но это ничуть не умаляло его красоты.
Вспомнились школьные годы, когда золотая молодежь от нечего делать иногда собиралась в пустых переговорных подымить. Чэн Шиин никогда к ним не присоединялся, а на расспросы неизменно отвечал: „Младшая сестренка не любит“.
Тогда все дружно подшучивали над ним, уверяя, что, женившись в будущем, он будет только и делать, что твердить: „Моя жена то, моя жена се“.
И вот теперь этот безупречный, похожий на принца на белом коне человек в конце концов тоже пал.
Чэн Цзямин не мог точно описать то, что творилось у него на душе: тут было и сожаление, но чудилось еще что-то... Заметив, что Чэн Шиин снова затянулся, он утешающе бросил:
— Не кури слишком много.
Чэн Шиин кивнул и послушно проявил сдержанность: сделав еще пару затяжек, он затушил окурок.
В этот момент откуда-то донесся легкий шум голосов. Посмотрев вниз, они увидели внизу во дворе какую-то девушку, которая судорожно искала лед, заставляя сотрудников ритуальной службы бегать туда-сюда по ее поручениям.
Ее макияж слегка поплыл, а глаза покраснели и припухли. Чэн Шиин глянул на улицу: кое-кто из настойчивых репортеров все еще не уходил, упорно дожидаясь ухода последней группы гостей, и она, судя по всему, опасалась, как бы неудачные фотографии не попали в утренние газеты.
http://bllate.org/book/34836/4299459
Готово:
