Слова Ван Дэсина невольно вызвали у Шэнь Ваньша смешок.
Разве не он первым наткнулся на мертвеца? Сперва молодой господин Шэнь заприметил труп в зарослях, обомлел от ужаса, и лишь мгновение спустя с противоположной стороны донесся испуганный вскрик упавшего навзничь послушника — только тогда и прибежал Хунжань. А потом, когда Лу Ли осмотрел покойного и предположил, что где-то поблизости есть другие жертвы, именно он, Шэнь Ваньша, семеня следом, поддался какому-то наитию и первым толкнул калитку того злосчастного двора...
Шэнь Ваньша вовсю давился беззвучным хохотом. Лу Ли легонько шлепнул его по руке и заговорщически подмигнул: «Посерьезнее! Старик в его-то годы извилинами шевелит, пожалей его. Будешь зубоскалить — тебя же в убийцы и запишут».
Сам Лу Ли тоже едва сдерживался: он покосился на туфли Ван Дэсина и изо всех сил поджал губы, чтобы не прыснуть.
Шэнь Ваньша лукаво прищурился, явно что-то припомнив, и все-таки покатился со смеху:
— Дядюшка Ван, ну вы и голова! Да с чего вы взяли, будто всякий, на ком храмовая обувь, — монах? Паломники, которые усердно замаливают грехи, частенько выпрашивают у настоятелей такие же туфли!
Взять хотя бы молодого господина Мэна и его слугу, которых они недавно встретили: на них ведь тоже красовались простые матерчатые тапочки.
Старый Ван так и перекосился — похоже, до него тоже дошло. Лицо его потемнело от досады. Пытаясь сохранить лицо, он напыщенно взмахнул широкими рукавами и фыркнул:
— Что ты понимаешь, малец! Судебное следствие требует смелых предположений и дотошных расспросов! Пятеро несчастных испустили дух в этих стенах, и, скажу я вам без обиняков, под подозрением абсолютно все присутствующие! Просто этот послушник Хунжань вызывает больше всего вопросов. На то, что убийца именно он, я даю целых восемь долей из десяти!
— Амитабха... — донесся от порога густой мужской бас прежде, чем старик успел закрыть рот.
Солнечный свет в проеме померк, и в комнату вошли двое.
Тот, кто шел впереди, выглядел лет на тридцать с небольшим. Одетый в желто-бурое монашеское одеяние, он отличался волевым, суровым лицом и цепким, глубоким взглядом. Во всей его осанке сквозила сдержанная, но грозная сила.
Следом робко семенил Хунжань. Должно быть, он расслышал последние обвинения Ван Дэсина: вид у юноши был до того жалкий и виноватый, что он едва дышал, ступая на цыпочках.
Окликнул присутствующих именно шедший впереди монах. Войдя, он сложил ладони в буддийском приветствии и глухо, с заметной прохладой произнес:
— Бедный монах со своим племянником-послушником денно и нощно молятся о душах усопших. Вспомнив важные обстоятельства, мы поспешили сюда, дабы помочь следствию, но никак не чаяли застать почтенных господ за огульными обвинениями в адрес Хунжаня. Позвольте спросить, располагает ли уважаемый какими-либо доказательствами?
Ван Дэсин мигом прикусил язык и лишь беззвучно зашевелил губами, не зная, что ответить.
Уездный судья Хуан поспешил разрядить обстановку. На его лице появилась мягкая, примиряющая улыбка:
— Мастер, вы преувеличиваете. Мои люди лишь проводят обычный опрос, дабы исключить все версии. Разумеется, вина послушника ничем не доказана, мы лишь собираем крупицы правды. Если мы невольно задели вас, прошу покорно простить, — последнюю фразу он адресовал зажавшемуся Хунжаню.
Тот замахал руками в испуге:
— Что вы, что вы, господин судья, нижайший вовсе не в обиде... — Послушник украдкой глянул на стоящего впереди монаха и, дождавшись его одобряющего кивка, с облегчением выдохнул: — Это мой наставник, мастер Цзефа. Мы пришли, дабы поведать кое-что важное.
— Весьма признателен мастеру Цзефа за содействие, — уездный судья Хуан почтительно сложил ладони перед грудью. — Какими же сведениями вы желаете поделиться с нами?
— Полноте, — сухо отозвался Цзефа, одарив Ван Дэсина ледяным взглядом, после чего кивнул Хунжаню, разрешая говорить.
Юный послушник выступил вперед:
— Нижайший вспомнил одну странность. Те пятеро мирян выказывали необычайный интерес к западной части наших угодий. Всякий раз, возвращаясь с добычей, они утверждали, будто охотились именно в западных лесах. И еще... тот высокий и сухопарый мужчина. Как-то раз мне довелось стоять к нему почти вплотную, и я заприметил неладное: его облик казался напускным, а борода — ненастоящей. Я поведал об этом дяде Цзефа, и тот сходил в покойницкую, дабы осмотреть тело. Он сказал, что...
Видя, что голос послушника от робости сошел на нет, Цзефа перехватил нить разговора:
— Тот долговязый разбойник, которому вонзили кинжал под лопатку, как две капли воды похож на одного душегуба, чьи приметы разослали по уездам еще десять лет назад. В преступном мире его кличут Сокрушителем Душ Цзинь Яо.
— Сам Сокрушитель Душ Цзинь Яо, на которого объявлен государственный розыск? — Ван Дэсин принялся задумчиво теребить бороду. — Что ж, у такого головореза врагов должно быть пруд пруди. Неудивительно, если по его душу явились мстители...
В глазах старого законника загорелся азарт — следствие явно нащупало новую ниточку.
Судья Хуан тоже погрузился в раздумья.
Лу Ли, прищурившись, обратился к послушнику:
— Хунжань, если тебе пришла на ум столь важная зацепка, почему ты не пришел с ней прямиком к судье? — Юноша скользнул взглядом по лицу сурового монаха. — Почему решил сначала открыться мастеру Цзефа?
Мастер Цзефа неторопливо перебирал темные четки. Его острый, проницательный взор незаметно ощупывал присутствующих в комнате: задержался на невозмутимом Чжао Чжу, скользнул по Шэнь Ваньша, присмотрелся к притихшим Цинь Люйжоу и госпоже Хуан.
— Нижайший прослышал, что господин судья завален делами, и побоялся досаждать попусту, — робко ответил Хунжань. — Вот и побежал к дяде Цзефа, дабы тот рассудил, как поступить правильнее.
— Какое послушание несет в обители мастер Цзефа? — ласково спросил Лу Ли. — Должно быть, он часто берет вас под свое крыло?
В глазах Хунжаня блеснули теплые искорки:
— Дядя Цзефа — глава наших монахов-воинов, он стережет врата обители и следит за исполнением заповедей и наказаниями. Он владеет грозным воинским искусством и наделен добрым сердцем. Хоть он и строг не в меру, но всегда радеет за нас, неразумных послушников.
— Вот как, — Лу Ли перевел взгляд на сурового монаха. — Стало быть, коль скоро мастер Цзефа ведает охраной врат, вам лучше прочих ведомы повадки этой пятерки? Не сочтете ли за труд рассказать об этом подробнее?
Пальцы Цзефа на мгновение замерли, перестав вращать деревянные бусины.
— Отчего же нет? — глухо отозвался он.
Немного помолчав, монах поведал:
— Те люди явились под видом обычных паломников, не поскупились на щедрое подношение храму и попросили приютить их на несколько дней. Служка, ведающий приемом гостей, не нашел причин для отказа и выделил им отдаленный флигель для знатных гостей. В нашей обители заведено так: едва завершится вечерняя служба, все ворота запираются наглухо. Бедный монах лично обходит территорию во главе караула, проверяя посты. И надо же было такому случиться — в первую же ночь эти типы крадучись двинулись к стене. Разумеется, я преградил им путь, и дело кончилось доброй потасовкой.
— Оказалось, у них какие-то свои тайные дела за пределами храма, требующие еженощных отлучек. Они божились, что будут лишь перемахивать через стену своего флигеля наружу, обязуясь не совать нос во внутренние дворы и не нарушать покой братии. Обещали съехать самое большее через пять дней. Напоследок, правда, пригрозили: коли поладим добром, они не причинят хлопот, но если мы решим запереть их насильно — прольется кровь.
При этих словах лицо Цзефа исказилось гневом, он прищурился, а голос зазвучал с суровым металлом:
— Потолковав с настоятелем, мы решили уступить и закрыть глаза на этот лаз, дабы не навлекать беду на мирных паломников. Я удвоил караулы во всех прочих местах, готовый в любой миг отразить нападение. Кто же знал, что эти нечестивцы найдут здесь свою погибель? Поистине, карма настигает каждого, и за всякое злодеяние положено возмездие!
Шэнь Ваньша незаметно потянул Лу Ли за край рукава и прошептал на ухо:
— С чего бы монахам идти на поводу у этих разбойников? Терпеть такие угрозы — курам на смех!
Лу Ли едва заметно шевельнул губами в ответ:
— Силы были неравны. Эта пятерка владела отменными боевыми искусствами. Даже если бы монастырские воины дали им отпор, уберечь от резни простых паломников и послушников они бы просто не сумели.
Уездный судья Хуан пришел к тем же выводам.
— А много ли в обители монахов-воинов? — спросил он.
— Хоть наш храм и славится в округе, братия у нас немногочисленная, — пояснил Цзефа. — Обученных защитников едва ли наберется два десятка. Да и уставом не велено принуждать к ратному делу. Каждый волен выбирать стезю по душе. Большинство наших воинов — сироты, взращенные при храме с малых лет. Те же, кто принял постриг в зрелом возрасте или просто не имеет склонности к битвам, вольны предаваться молитвам. К примеру, Хунжань переступил этот порог десятилетним отроком, но душа его к оружию не лежала, и неволить его никто не стал.
— И вы уверяете, будто в точности знали, когда именно они покидали обитель?
— Бедный монах бодрствует каждую ночь, от моих глаз не скрыться. Они уходили в час Свиньи и возвращались на исходе часа Тигра — исправно, из ночи в ночь. И лишь вчерашняя тьма прошла в безмолвии, что показалось мне весьма странным.
У Ван Дэсина отчего-то загорелись глаза, а в голосе прорезалось лихорадочное возбуждение:
— Разбойники превосходили вас в силе, попирали ваш авторитет и оскверняли святое место, а вы были вынуждены безропотно сносить унижения, зная притом каждую их тропку... Неужто у вас ни разу не взыграла гордость? Не захотелось ли вам смыть этот позор и проучить наглецов под покровом ночи?
Цзефа лишь ледяным образом усмехнулся:
— Почтенный клонит к тому, что их жизни забрал бедный монах?
Поймав на себе этот колючий взгляд, Ван Дэсин внезапно вспомнил, что перед ним стоит закаленный в боях боец, и поспешно отвел глаза:
— Я лишь рассуждаю вслух! Однако, согласитесь, обстоятельства складываются так, что подозрения падают и на вас.
— Сперва вы клеймите убийцей беззащитного послушника, теперь указываете на меня. Неужто всякий, кто носит здешние одежды, повинен в этом грехе лишь потому, что тела нашли в монастырских пределах? — Цзефа прекрасно видел, кто заправляет следствием, и обратился напрямую к уездному судье.
Судья Хуан тут же замахал руками, гася конфликт:
— Ну что вы, мастер Цзефа, не принимайте близко к сердцу! Виновного определят лишь неопровержимые улики, сейчас мы лишь проясняем картину произошедшего.
С этими словами он сурово зыркнул на Ван Дэсина:
— Что с тобой стряслось? Обычно ты рассудителен, а нынче так и брызжешь скоропалительными догадками. Да, дело темное и жертв немало, но спешка здесь — плохой помощник. Будем распутывать клубок постепенно, и истина откроется.
Старый законник покорно склонил голову, признавая вину, однако, выпрямившись, метнул в сторону Лу Ли исполненный яда взгляд. «Если бы этот сопляк не строил свои хитрые рожицы, разве я стал бы лезть на рожон и молоть чепуху? И дернуло же тебя уставиться на этого Цзефа!» — мысленно исходил злобой старик.
Лу Ли в ответ лишь ослепительно улыбнулся, обнажив ровные белые зубы.
Монахи уже развернулись, намереваясь покинуть комнату, как вдруг негромкий голос Лу Ли заставил их замереть на месте:
— Мастер Цзефа, позвольте узнать, знакомы ли вы с госпожой Хуан?
Из-за внезапного появления Цзефа барышня Цинь Люйжоу со своей старшей сестрой не успели уйти и так и остались стоять в углу, тихие и незаметные, словно тени. Неожиданный вопрос юноши заставил всех присутствующих изумленно переглянуться.
На бледном, безмятежном лице госпожи Хуан не дрогнул ни один мускул, однако пальцы, сжимавшие шелковый платок, судорожно напряглись.
Цзефа скользнул бесстрастным взглядом по женским силуэтам в углу:
— Госпожа Хуан несколько раз в год посещает нашу обитель ради молитв и подношений, бедному монаху она хорошо знакома. Но к чему этот вопрос, мирянин?
Лу Ли мягко улыбнулся:
— О, пустяки. Судебное следствие требует сопоставлять показания свидетелей, дабы исключить малейшие нестыковки. Коль скоро вам ведома госпожа Хуан, вы наверняка знаете и ее младшую сестру. Барышня Цинь упомянула, что после вечерней службы обронила здесь свой платок и возвращалась на его поиски... Однако вы только что изволили заметить, что по окончании службы все переходы запираются на засов. Каким же образом почтенная девица ухитрилась проникнуть обратно в закрытый двор?
Монах вновь благочестиво сложил ладони:
— Амитабха... Сердце буддиста всегда полно сострадания. Законы обители строги, и праздные прогулки в ночи запрещены. Однако юная девица умоляла о помощи столь отчаянно и горько, явно терзаясь девичьим стыдом, что я не устоял. Пожалев бедняжку, я велел одному из семилетних послушников, что как раз совершал новецийский комплекс упражнений, сбегать во двор и отыскать пропажу по ее указаниям. К счастью, платок быстро нашелся.
— Вот оно что, — Лу Ли вежливо поклонился. — Премного благодарен за разъяснение, мастер. Не смею более задерживать. Доброго вам пути.
Первый опрос подошел к концу. В руках следствия оказалось немало ниточек — одни вели в никуда, другие требовали тщательной проверки. Мысли путались, особенно после неожиданного визита Цзефа и его откровений о личности одного из убитых. Голова шла кругом.
В комнате воцарилось тяжелое молчание.
В этот момент порог переступил запыхавшийся стражник. Он доложил, что служанка молодого господина Мэна, отправленная спозаранку по какому-то поручению, до сих пор не воротилась, так что допросить ее пока не представляется возможным.
Уездный судья Хуан бросил взгляд на затененный угол комнаты, прикидывая время по солнечным часам на дворе:
— Солнце уже перевалило за полдень, и все мы изрядно притомились. Объявляю перерыв. Пускай стражники продолжают поиски улик, а мы вернемся к обсуждению ближе к вечеру.
Присутствующие согласно поклонились.
Едва соблюли положенный этикет, как Ван Дэсин, демонстративно взмахнув рукавами и одарив Лу Ли яростным фырканьем, первым зашагал прочь, высоко задрав нос.
Не обращая внимания на обиженного старика, Лу Ли увлек Шэнь Ваньша и Чжао Чжу в противоположную сторону. Он намеревался еще раз пройти по следам преступника к злосчастному двору: порой самые важные разгадки таятся в едва заметных мелочах, мимо которых в первый раз проходишь не глядя.
Шэнь Ваньша тем временем увлеченно размышлял вслух:
— Подумать только, беглый разбойник из розыскного листа!.. Может, это дело рук какого-нибудь охотника за головами?
Лу Ли снисходительно усмехнулся:
— Беглым каторжником был лишь один из них. Зачем охотнику вырезать всю пятерку?
— И то верно... — Шэнь Ваньша почесал затылок, сообразив, что старик Ван, верно, наткнулся на ту же мысль, отчего и поспешил обвинить сурового монаха. Припомнив недавнюю сцену, он легонько потеребил Лу Ли за рукав: — Послушай, а к чему был этот допрос про госпожу Хуан? Только не вешай мне лапшу на уши, будто ты и впрямь пекся о платке этой девицы Цинь!
— Быть может, мне лишь почудилось, — Лу Ли задумчиво прикрыл глаза, восстанавливая в памяти лицо воина-монаха. — В какой-то миг мне показалось, будто его взор слишком уж задержался на госпоже Хуан. Хотя стоило приглядеться, как это мимолетное чувство растаяло.
— Госпожа Хуан и суровый монах-воин... — Шэнь Ваньша воровато огляделся, и его глаза вспыхнули азартным огоньком. — Сяо Ли, как думаешь, не пахнет ли тут какой-нибудь грязной тайной из тех, что благочестивые господа так любят прятать под шелками?
— Кто знает.
У каждого смертного есть потаенные уголки души, куда закрыт доступ посторонним. Эти секреты могут дремать годами, погребенные под спудом повседневности, но стоит случиться беде — и на свет божий лезет всякая скверна. Судебное следствие безжалостно срывает покровы, обнажая пороки, страсти, измены и подлость. Вся человеческая комедия, со всей ее гнилью и благородством, разворачивается перед взором того, кто ищет истину.
В прошлой жизни Лу Ли не довелось протирать штаны за школьной партой, зато, хвостиком следуя за отцом-сыщиком и старшим братом-судмедэкспертом, он повидал столько людских судеб, сколько иному не приснится и в кошмаре. Сталкиваясь с низостью и жестокостью, он испытывал лишь глубокое омерзение и желание отгородиться, но редкие искры подлинного милосердия и тепла заставляли его сердце биться чаще, напоминая: жизнь все-таки прекрасна.
Под этим бескрайним небом сокрыто великое множество путей. Ему же было довольно идти дорогой истины: распутывая чужие тайны, он словно читал летопись человеческих душ. Каждое дело — как новая глава, полная горечи и надежды. Пожалуй, в этом и заключался истинный вкус его собственного бытия.
Внезапно ладонь Лу Ли опустела — Шэнь Ваньша резко отпрянул в сторону, уступая место высокому спутнику. Прежде чем юноша успел удивиться, Чжао Чжу молча вложил в его пальцы спелый, душистый мандарин.
Лу Ли озадаченно воззрился на Чжао Чжу: «Это еще что?»
Однако Чжао Чжу упрямо смотрел строго перед собой, всем своим напыщенным видом показывая, будто этот фрукт материализовался в руке юноши сам собой.
Лу Ли перевел взгляд на Шэнь Ваньша, но тот увлеченно разглядывал проплывающие мимо облака, старательно избегая встречи глазами.
Какое-то странное предчувствие кольнуло грудь, но тут они поравнялись со злосчастной калиткой, и все посторонние мысли мгновенно вылетели у Лу Ли из головы.
Заметив, что юноша потянулся к засову, Шэнь Ваньша испуганно сжался:
— Сяо Ли, побойся богов, ты ведь не собираешься лезть туда снова?!
— Разумеется, собираюсь, — отозвался тот, мягко толкнув створку ладонью.
Молодой господин Шэнь жалобно взвизгнул:
— Ну уж нет, ноги моей там не будет! — Одной мысли о залитом кровью полу хватало, чтобы у него поползли мурашки по спине. Поняв, что упрямца не переубедить, он мгновенно сориентировался и припустил прочь по тропинке: — Я это... пойду погляжу, чем нас кормить собираются на ужин! Вы тут с братом Чжао сами как-нибудь, ага! — и только его и видели.
Проводив беглеца улыбкой, Лу Ли покачал головой и заговорщически взглянул на молчаливого великана:
— Ну а ты? Не боишься покойников?
Чжао Чжу даже не удостоил его ответом. Без лишних слов он перешагнул порог и решительно зашагал вперед, окутанный столь царственной и непоколебимой аурой, словно шел принимать парад гвардии, а не осматривать место бойни.
Во дворе царил образцовый порядок, ничто не намекало на недавний кошмар. Но стоило ступить под своды покоев, как перед глазами предстала совсем иная картина.
Пол был густо залит запекшейся кровью. Повсюду валялись обломки мебели, черепки дешевой утвари, обрывки холста и исписанной бумаги.
Лу Ли осторожно лавировал между багровыми пятнами, цепким взглядом подмечая каждую деталь.
Постельные принадлежности лежали на удивление аккуратно: даже там, где их явно пытались взлохматить для видимости борьбы, ткань сохранила ровные складки. В массивном платяном шкафу одежда покоилась ровными, плотными стопками. Наряды разнились по фасону — от вычурных до совсем простых, однако добротное качество сукна выдавало их немалую стоимость. Обычный люд из простонародья не мог позволить себе подобные ткани. Среди осколков в углу Лу Ли приметил разбитые стаканчики для игры в кости. И тут его взгляд зацепился за оконную раму... На деревянном подоконнике виднелись следы влажной земли.
Откуда на окне взяться сырой грязи?
Чтобы выбраться со двора, им приходилось перемахивать через стену, но неужто они при этом лазили через окно?
Лу Ли медленно развернулся, еще раз мысленно очертил взглядом комнату, а затем прошел в самый ее центр и опустился на корточки, вглядываясь в щели между половицами.
Спустя мгновение он стремительно выпрямился, и в его глазах вспыхнул торжествующий огонек. Повернувшись к мужчине, он нетерпеливо позвал:
— Чжао Чжу, скорее иди сюда! Возьми меня на руки!
http://bllate.org/book/34752/4555318
Готово:
