На тридцать шестой год правления Лэань стали известны результаты весенних экзаменов, и я вышел из дома на пир.
Угощал Се Вэнь, сын министра доходов Се Пина. Он успешно сдал экзамены и попал на императорский экзамен. Согласно законам нашей династии, из всех участников ежегодно отбирали лишь десятку лучших для дворцового испытания, и каждый из прошедших туда непременно получал чиновничий пост. Поскольку сам экзамен обычно проводился через месяц после оглашения списков, все празднества устраивали заранее, до того как станут известны окончательные результаты — стоило лишь огласить занятые места, как новоиспеченные кандидаты немедленно приступали к своим обязанностям.
Отец Се Вэня служил при дворе, так что подобные события подобало держать в тайне, а потому пир решили устроить не в поместье, а в небольшом винном доме под названием Юйчуньлоу. Ради спокойствия выкупили целиком все заведение, у входа дежурили слуги его семьи, распахнув лишь одну створку малых дверей. Стоило войти внучок, как внутри обнаружился целый столик для подношений.
— Чернильница? — слуга принял у меня завернутый сверток, слегка скривив лицо, и принялся разглядывать меня с ног до головы, закатывая глаза то вверх, то вниз. — Прошу прощения за слепоту моих глаз, но вы, уважаемый…
— Он мой третий брат, третий принц нынешнего императорского дома, князь Цзинь.
Я повернул голову и заметил Цзин Шаня, то есть моего пятого младшего брата, который только что слез с паланкина и зашагал навстречу с сияющей улыбкой. Слуга поклонился ему, а затем вновь перевел взгляд на меня. Его лицо мгновенно побелело, и он уже собирался что-то вымолвить, но Цзин Шань оборвал его на полуслове:
— Мой третий старший брат обычно не любит появляться в людных местах, не говоря уже о тебе — даже твой хозяин вряд ли имел честь лицезреть его. Этот ван избавляет тебя от наказания за неуважение.
Ухватив меня за руку, он уверенно зашагал на второй этаж. Мы болтали на ходу, и лишь на половине пути до меня дошло:
Вот же черт, этот скряга бережливее меня — приперся с пустыми руками, ничегошеньки не захватил.
Словно прочитав мои мысли, Цзин Шань ухватился за мой рукав и с абсолютно серьезным видом произвел:
— Старший брат, мы живем честно и праведно, нельзя давать недоброжелателям повод для сплетен…
Не успел он договорить, как в дверях показался еще один человек — обладатель смазливого лица, с заколкой из белого нефрита, поддерживающей пучок волос, в бирюзовых одеждах с золотой касьмой по краю рукавов. Едва раскрыв рот, он тут же громко приветствовал князя Цзинь.
Мы с Цзин Шанем так и замерли, наблюдая, как Хэ Лишань небрежно швырнул блестящую золотистую коробочку в объятия остолбеневшего слуги у столика с подарками и быстрыми шагами направился к нам.
Глаза Цзин Шаня проследили за траекторией падающего подарка, после чего он повернулся ко мне:
— Интересно, что за дар притащил с собой этот Ань-ван?
Хэ Лишань оглянулся через плечо и бросил коротко:
— Ничего особенного, всего лишь ночная жемчужина.
Цзин Шань схватился за сердце с таким видом, будто рухнули небеса. Я усмехнулся:
— Поучился бы у Ань-вана, у него с приличиями куда лучше твоего.
— Третий брат, — обессиленно отпустив мой рукав, простонал Цзин Шань, — будь у меня столько же денег, сколько у него, ты бы во всей Столице не сыскал человека более учтивого, чем я.
У Ань-вана Хэ Лишаня было три достоинства, о которых судачили на каждом углу.
Первое — богатство.
Второе — богатство.
И третье — конечно же, богатство.
Отец Хэ Лишаня был пожалован титулом вана с иной фамилией еще самим Великим предком, купался в лучах славы, а под старость лет у него родился единственный и долгожданный сын, которого баловали без всякой меры. Ходили слухи, будто в детстве тот страсть как любил ночные жемчужины, и отец скупал их по всем окрестным землям, из-за чего цены на жемчуг взлетели до небес. Позже мальчишка явился к реке Хуайинь с целым сундуком таких сокровищ и стал бросать их в воду по одной, наивно и беззаботно заявляя: мол, если рыбы наедятся его жемчуга, то непременно начнут светиться.
Любители посплетничать сложили об этом стихи, и Хэ Лишань вмиг возглавил ряды столичной золотой молодежи. Даже придворный наставник, всегда избегавший пересудов о чужих нравах, как-то раз обронил фразу: вся безупречная репутация Ань-вана пошла прахом из-за его собственного сына. А выражение кормить рыбу жемчугом прочно вошло в обиход как крылатая фраза и стало поистине унизительным насмешливым прозвищем.
Лишь Цзин Шань испытывал к нему искреннее восхищение, заявляя: в прежние времена Чжао Юй держал собак в золотых покоях, а нынче Хэ Лишань кормит жемчугом рыбу. Сияющая жемчужина стоит тысячи золотых, так что если сравнивать, в нашей династии талантов все же больше, и мы превзошли древних.
Вернемся же к Цзин Шаню.
Из пяти сыновей и одной дочери моего отца-императора Цзин Шань был самым безнадежным. Учиться не желал, стрельбе из лука и верховой езде не обучен, вечно прогуливал занятия. Однажды он довел советника Сюй до обморока прямо во время урока, а тот, придя в себя, швырнул тетрадь экзаменационных работ, покинул дворец и открыто заявил, что намерен уйти в отставку по старости. При этом младший братец мастерски умел строить жалостливые глазки, так что император не знал, что с ним делать, и в конце концов издал особый указ, освобождающий его от посещения Гоцзыцзянь на год — пусть, мол, постигает науки самостоятельно в собственных покоях.
Хотя это и называлось самостоятельным постижением, учителя ему все же приставили, а каждый месяц требовалось писать по одному трактату на заданную тему и сдавать императору на проверку. Старший и второй братья прекрасно понимали меру ответственности, и только я, будучи в те времена юным и глупым, согласился помочь ему стряпать эти сочинения, чтобы обмануть отца. Когда обман вскрылся, меня заставили стоять на коленях двое суток напролет.
Самое же обидное было то, что император списал все на его юный возраст, решив, будто он предавался баловству исключительно по моему наущению, и полностью освободил его от наказания.
К счастью, совесть у Цзин Шаня окончательно не угасла, и, понимая, что все шишки достались мне из-за него, он то и дело таскал мне всякие занятные вещицы и справлялся о моем здоровье. Так мало-помалу среди всех братьев только он и поддерживал со мной тесную связь.
До своего отъезда из Столицы я почти безвылазно сидел во дворце, и в отличие от вольготно жившего за его стенами Хэ Лишаня, знакомых у меня было раз-два и обчелся. Собираясь на какую-нибудь загородную прогулку или пирушку, Цзин Шань неизменно брал меня с собой, чтобы я не предавался тоске в столице.
Цзин Шань по природе своей обожал веселье и шумные сборища. На этот пир Се Вэнь приглашение ему не присылал — просто в прошлый раз за вином Хэ Лишань обмолвился, что в Столице объявился некий талантливый юноша по имени Се Вэнь, который отменно слагает стихи. Цзин Шань тогда загорелся желанием взглянуть на него и притащил меня за компанию.
Среди гостей собрались сплошь люди утонченные, да к тому же все помнили о нашем высоком происхождении, а потому держались излишне чопорно и скованно. К середине трапезы Цзин Шаню стало скучно, и он набросился на вино, быстро упившись в хлам. Он потребовал, чтобы я отвез его домой, и тогда Хэ Лишань поднялся из-за стола, чтобы помочь мне вытащить захмелевшего брата на свежий воздух.
Добравшись до выхода, Цзин Шань вроде бы немного протрезвел — по крайней мере, ноги его держали уже увереннее. Я даже засомневался, действительно ли он был пьян или притворялся, и бросил невзначай: Ночная жемчужина упала на землю. Он тут же вытаращил глаза и принялся шарить носом по полу. Хэ Лишань громко хмыкнул, а Цзин Шань уныло повернул к нему голову с раскрасневшимся лицом и пробормотал:
— Третий брат, ты опять надо мной издеваешься.
Затем он перевел взгляд на Хэ Лишаня и спросил:
— С чего это ты подарил ему такую дорогую вещь?
Странно прозвучали его слова — будто богатство Хэ Лишаня имело к нему хоть малейшее отношение.
Хэ Лишань на мгновение задумался и ответил:
— Я редко бываю на подобных застольях, но раз уж мы празднуем успешную сдачу экзаменов, подарок должен соответствовать моменту и подчеркивать утонченность вкуса. Дома у меня полно всякого золота и серебра, а пара древних свитков с каллиграфией хоть и пылится в закромах, но дорога моему сердцу, расставаться с ними не хочется. Вот только эта ночная жемчужина подошла как нельзя лучше.
Цзин Шань озадаченно моргнул:
— И чем же она подошла?
Хэ Лишань загадочно улыбнулся:
— Разве Кан-ван не слышал две старые истории?
Цзин Шань пьяно покачал головой:
— Какие еще истории?
Хэ Лишань взмахнул веером, указывая в небо:
— Одна про то, как собирали светлячков, чтобы при их свете читать книги при помощи снега за окном, а вторая — про просверленную в стене дыру, сквозь которую падал чужой свет. Обзаведись он такой жемчужиной, отпала бы нужда и стены долбить, и светлячков по лугам ловить!
Цзин Шань вновь уставился на него полным горькой обиды взглядом — даже при всей своей простоте ума он прекрасно понял, что Хэ Лишань просто водит его за нос.
Я усадил Цзин Шаня в паланкин и велел носильщикам как следует позаботиться о своем господине и благополучно доставить его в поместье. Когда паланкин скрылся из виду, я повернулся к Хэ Лишаню и заметил:
— Ань-ван и впрямь всё предусмотрел. Когда Се Вэнь обеднеет настолько, что ему не на что будет покупать масло для ламп, он сможет читать при свете подаренной тобой жемчужины.
Хэ Лишань рассмеялся:
— Вы правы, Ваше Высочество.
Он бросил взгляд на опустевшую улицу перед винным домом и осведомился:
— Разве Ваше Высочество прибыл сюда не на паланкине?
— Нет, — покачал головой я.
— По какой же причине?
— Паланкин сломался, велел починить.
Хэ Лишань кивнул:
— Возвращаться в одиночку темной ночью — дело неудобное. Если Ваше Высочество не брезгует, не соизволите ли разделить со мной экипаж?
Мой особняк находился довольно далеко, к тому же Хэ Лишаню предстояло сперва отвезть меня. Повозка долго катила по ухабам; выпитое вино давало о себе знать накатывающей дремотой, но из-за тряски уснуть никак не удавалось. Внутри стало душно, и я приподнял занавеску, чтобы впустить свежий воздух. Ночная погода преподнесла сюрприз: неизвестно когда заморосил мелкий дождик, и в образовавшийся просвет тут же залетели прохладные капли.
Опустив полог обратно, я произвел:
— Если бы не Ань-ван, я даже не представляю, как добрался бы до дома.
— К чему эти церемонии, Ваше Высочество? — Хэ Лишань на мгновение замолк, а затем добавил: — Вернувшись после долгого отсутствия, вы стали со мной так холодны и официальны, что я даже не знаю, как теперь с вами держаться.
Ночь стояла глубокая, вокруг царила тишина, нарушаемая лишь мерным цокотанием конских копыт. Спустя некоторое время он заговорил снова:
— Перед весенними экзаменами Ваше Высочество просили меня раздобыть списки всех зарегистрированных участников.
Я повернулся к нему:
— И что с того?
Он сидел с закрытыми глазами, а его щеки покрывал легкий румянец — судя по всему, хмель тоже начал его одолевать. Помолчав добрую половину минуты, он вымолвил:
— Я не стал передавать Вашему Высочеству список экзаменующихся, что происходили родом из Учжоу.
Я отдернул занавеску и бросил вознице:
— Стоять!
Экипаж остановился, и я приказал двум слугам, правившим лошадьми, отойти подальше и переждать под навесом крыши. Внутри повозки остались только мы вдвоем.
Приложив руку ко лбу, я вылез наружу и пару раз прошелся туда-сюда. Дождь был слабым, мягкие капли омывали мне лоб, немного приводя в чувство. Забравшись обратно, я постарался заговорить как можно спокойнее:
— Почему?
— Попытка повлиять на результаты императорских экзаменов — тяжкое преступление, — ответил Хэ Лишань.
Я глубоко вздохнул и потер виски:
— Ты думаешь, кто-то обращался ко мне за помощью? Ты решил, что я собрался злоупотребить служебным положением? Раз я вернулся из Учжоу, то и этот кандидат непременно оттуда? Ну и фантазия же у тебя.
Хэ Лишань повернул голову, его персиковые глаза сияли безупречной трезвостью. Не мигая, он в упор посмотрел на меня:
— Нынешняя реакция Вашего Высочества лишь подтверждает мои худшие подозрения.
Я промолчал.
Тогда Хэ Лишань продолжил:
— Человек истинных устремлений и глубоких знаний никогда не опустится до угодничества и мелких интриг. Ваше Высочество, экзамены — дело государственной важности. Стоит прийти весенней поре, как дома всех экзаменаторов оказываются завалены визитными карточками, а жаждущие легкой наживы оббивают пороги с просьбами. Зачем вам, занимающему столь высокий пост, рисковать ради подобных лиц?
Я тяжело вздохнул и с досадой произнес:
— Ни единая душа не просила меня об этой услуге.
— Пусть даже этот человек не обращался к вам напрямую, — возразил Хэ Лишань, — но раз он заронил в сердце Вашего Высочества желание помочь, можно ли утверждать, что он сам не приложил к этому руку?
— По Твоему выходит, Ань-ван, что этот ван — просто простофиля, которого легко обвести вокруг пальца?
— У малого и в мыслях не было ничего подобного, — ответил он. — Я лишь хотел сказать…
Я оборвал его на полуслове:
— Раз весенние экзамены уже позади, у меня теперь и сил-то не осталось на подобные дела. И раз уж Ань-ван так любезен, не мог бы он вернуть в прежний список вычеркнутые имена тех кандидатов и показать мне?
Колеблясь пару мгновений, Хэ Лишань произнес:
— Если это так необходимо Вашему Высочеству, я велю разыскать те бумаги.
Я облегченно выдохнул:
— Благодарю Ань-вана.
Хэ Лишань вновь умолк, а через мгновение тихо добавил:
— Вот именно поэтому я и сказал, что после вашей поездки вы стали мне чужим.
http://bllate.org/book/34634/4273858
Готово:
