Ван Чэнпин начал тихонько плакать, но хотя сердце его разрывалось от жалости, к делу он подошел решительно и принес Тао Чэну палку.
Тао Шибо попытался остановить отца, но разве переспоришь человека, чье слово в семье всегда было законом? Ему оставалось лишь с тревогой прикрикнуть на Тао Шисюя:
— Какого чёрта ты упрямишься?! Попроси у отца прощения!
Но если бы Тао Шисюй умел извиняться, он бы с детства не сломал о свой хребет добрый десяток палок.
Первый удар пришелся под колено, от боли Тао Шисюй рухнул на колени, а кровь, непрерывной струйкой сочившаяся из рассеченного лба, застилала глаза.
— С самого рождения отродье непутевое, едва школу закончил — уже хватило смелости пять миллионов какому-то вертихвосту отдать!
Каждое избиение Тао Шисюя неизменно сопровождалось перечислением его грехов из уст Тао Чэна.
— Нету денег — продай свои кроссовки и игрушки, займи у брата, у друзей, наскреби!
Чем больше говорил Тао Чэн, тем сильнее распалялся, и удары сыпались все тяжелее.
— Карту твою я заблокировал, мать перед тобой на коленях ползала, я тебя лупил, а ты всё никак не исправишь свои омерзительные наклонности!
Всё всегда заканчивалось одной и той же фразой:
— На кой чёрт мы тебя только родили?! Уроца, которому мужиков подавай! Побирушку бессердечного и эгоистичного с малых лет! Почему ты не можешь поучиться у своего брата? Умей ты хоть на сотую долю быть похожим на него, я бы Богу самые щедрые благодарения вознес!
Наконец Тао Чэн выбился из сил, бросил палку и тяжело задышал.
Тао Шисюй стоял на коленях, впившись ногтями в ладони до боли, и не издавал ни звука.
Палка со стуком покатилась по полу.
Тао Чэн перевел дыхание, но злость в нем еще не улеглась:
— А ну, отправляйся в темнушку...
Однако, заметив, как резко затрясло Тао Шисюй, и увидав эту упрямую, застывшую с зажмуренными глазами и стиснутыми зубами фигуру — а ведь вся голова была сплошь залита кровью, и вид у него был поистине жалостный, — Тао Чэн все же сглотнул последние слова и лишь бросил:
— Проваливай из дому, чтобы я тебя глазами своими не видел какое-то время!
В этом доме невозможно было оставаться и минуты, и когда Тао Чэн велел ему катиться, он покатился с удивительной легкостью.
Никто не вышел следом, чтобы остановить его. Сев в машину, Тао Шисюй влажной салпфеткой кое-как смахнул грязь со лба. Кровь уже запеклась и больше не сочилась пугающими ручейками; рана была неглубокой, а вот страшнее всего выглядела обожженная половина лица — казалось, его изуродовали так, что от одного взгляда мороз по коже драл.
Тао Шисюй тихо выругался, скривил губы и помчался на бешеной скорости, едва не нарушая скоростной лимит.
Лишь добравшись до Золотого Берега, он с опозданием почувствовал, как у него закружилась голова. Глядя на свое жалкое отражение в золотистых зеркальных стенах лифта, он подумал, что все окружающие вокруг просто безнадежно тупые и омерзительные создания.
Мягкий звонок возвестил о прибытии на двадцать третий строй этаж. Бросив косой взгляд на плотно закрытую защитную дверь квартиры Шэн Аньюя, Тао Шисюй с поджатыми губами повернул к собственной двери.
Но в следующую секунду —
Дверь квартиры 2301 отворилась, и на площадку вышел Шэн Аньюй в пижаме. Судя по всему, он собрался вынести мусор — в руке он держал черный пакет.
Шаги Тао Шисюя замедлились, но он не остановился и продолжал идти к своему дому.
— Что с тобой случилось? — неожиданно подал голос Шэн Аньюй, и его красивые брови слегка сошлись на переносице.
Хмурится. Почему каждый, кто его видит, обязательно хмурится? Тао Шибо хмурился, Тао Чэн хмурился, Ван Чэнпин тоже, а теперь даже Шэн Аньюй.
Тао Шисюй провел языком по клыкам, подавил клокотавшую в груди ярость, повернулся к нему и улыбнулся, просящим, обиженным голосом позвав:
— А-Юй, мне так больно.
Шэн Аньюй сам сделал шаг навстречу Тао Шисюю, его взгляд упал на обожженную половину лица парня.
Стоило Шэн Аньюю приблизиться, как Тао Шисюй подался вперед, явно намереваясь прижаться лбом к его плечу в поисках утешения.
Однако —
Шэн Аньюй отступил на шаг назад, уклоняясь.
Фигура Тао Шисюя застыла. Медленно подняв голову, он посмотрел на Шэн Аньюя.
Не успел Шэн Аньюй и слова сказать, как Тао Шисюй насмешливо фыркнул и, не оглядываясь, повернулся, чтобы открыть дверь квартиры 2302.
— У тебя рана на лбу, зайди ко мне, я обработаю.
Рука Тао Шисюя, уже державшаяся за ручку двери, замерла. Он снова обернулся к Шэн Аньюю, и на сердце у него почему-то вновь стало радостно.
— Хорошо, А-Юй, мне и правда очень больно, умираю как больно.
Они вошли внутрь. Тао Шисюй опустился на диван, а Шэн Аньюй извлек из шкафчика аптечку — доверху набитую самыми разными медикаментами, вплоть до мельчайших принадлежностей.
Взгляд Тао Шисюя скользнул по ее содержимому, и он моргнул:
— У тебя, А-Юй, всегда такой полный арсенал.
Шэн Аньюй пропустил его слова мимо ушей и просто достал перекись водорода и мазь от ожогов.
— Это для твоей будущей пассии припасено?
Шэн Аньюй по-прежнему хранил молчание, обмакнул ватную палочку в перекись и принялся промокать рану на лбу Тао Шисюя. Перекись зашипела.
Тао Шисюя раздражал не столько этот шипящий звук, сколько угрюмое молчание Шэн Аньюя и его отстраненность, поэтому он снова заговорил:
— А-Юй, неужто ты в будущем надумал жениться на какой-нибудь девчонке? Вроде этой Юй Цяо?
Нажатие ватной палочки на рану причинило легкую боль, и настроение Тао Шисюя испортилось еще сильнее. Будучи не в духе, он обычно старался сделать так, чтобы и окружающим стало несладко, а потому продолжил:
— Только сможет ли А-Юй вообще лечь в постель с женщиной?
Шэн Аньюй замер на полуслове, прервав дезинфекцию, и поднял на него взгляд. Глаза у него были темные-темные, яркие, словно воронка черной галактики.
Тогда Тао Шисюй улыбнулся ему в ответ, ласково и кокетливо протянув:
— Скажи мне, А-Юй, ну скажи?
Его голос звучал вязко и сладко, словно любовный бред, хотя секунду назад с тех же губ слетали ядовитые слова.
Шэн Аньюй давным-давно понял: когда Тао Шисюй пребывал в хорошем расположении духа, его язык мог любого, кого он желал ублажить, заговорить до полного помутнения рассудка. Но стоило ему испортить настроение, как этот же язык превращался в смертельный яд, вонзающийся острым ножом прямо в чужое сердце.
Шэн Аньюй уже не раз становился свидетелем того, как Тао Шисюй возвращался избитым — и всегда, без исключений, его лупил отец. Дело было вовсе не в том, что почтенный родитель отличался каким-то особенным зверским нравом, просто корень всех конфликтов крылся именно в этом поганом языке Тао Шисюя.
Тао Шисюй был человеком невыносимым, упрямым. Шэн Аньюй одновременно любил его язык и ненавидел его. Он хотел бы, чтобы губы Тао Шисюя были такими же мягкими, как во время поцелуев — тогда, глядишь, отец бы его не бил, и сейчас он не вел бы себя так: явно ища утешения, но из-за собственного языка вызывая лишь злость.
Раньше Шэн Аньюй неизменно проглатывал гнев Тао Шисюя, а затем в молчании преображал эту злость в собственную ласку или поцелуи. Но теперь — Шэн Аньюй швырнул ватную палочку в урну, опустил глаза и поднялся на ноги:
— Обрабатывай сам.
Брови Тао Шисюя взлетели вверх от этих слов, на лице проступило мрачное выражение, он закусил губу, но стоило Шэн Аньюю сделать шаг к выходу, как тут же ухватил его за полу рубашки и с лукавой улыбкой произнес:
— Я же шучу, А-Юй, я виноват! Мне и правда жутко больно, ну обработай ты мне рану, я же сам не вижу.
Кулаки Шэн Аньюя чуть разжались. Он невольно выдохнул, хотя на лице не дрогнул ни один мускул.
— А-Юй, — с беззаботной улыбкой протянул Тао Шисюй, не сводя с его лица лихорадочного, цепкого взгляда. — Скажи, я ведь сейчас такой жалкий?
— Сам напросился, — отозвался Шэн Аньюй.
Тао Шисюй на миг опешил от такого ответа, но тут же расхохотался во весь голос, правда, от смеха потревожил рану и тут же со стоном втянул воздух:
— До чего же ты изменился. Раньше ты бы ни за что не оставил меня без внимания и слова бы такого не сказал.
Шэн Аньюй промолчал.
Тогда Тао Шисюй продолжил:
— Мне не нравится нынешний ты, я любил прежнего. Так когда же ты вернешься прежним?
Шэн Аньюй по-прежнему хранил молчание.
Тао Шисюй вновь улыбнулся так, что на щеках проступили ямочки:
— Сердишься? Шучу я. Ты мне любым нравишься, в любом обличье. Только вот скажи... когда же ты наконец полюбишь меня?
— В следующей жизни, — ответил Шэн Аньюй.
Улыбка исчезла с лица Тао Шисюя. Уголки его губ опустились, он отвернулся и упрямо уставился в сторону, молча.
— Где еще болит? — поинтересовался Шэн Аньюй.
Тао Шисюй тут же воспрял духом:
— На теле. Придется снимать одежду, раздеваться догола... Для наших с тобой нынешних отношений это не слишком интимно?
Он тогда и правда умел притворяться
— Тогда разбирайся сам, — безжалостно бросил Шэн Аньюй.
Тао Шисюй на мгновение замер, надул губы и забормотал себе под нос:
— Ну надо же, А-Юй теперь совсем шуток не понимает.
Чуть не забыл, что этот нынешний царек теперь у него в особом авторитете.
Бормоча это, он вскинул руки и стянул через голову рубашку.
На спине густо чернели сплошные сине-фиолетовые полосы от ударов, слившиеся в единое месиво. Зрелище было поистине жутковатым, и можно было лишь догадываться, с какой жестокостью колотил его Тао Чэн.
— Как думаешь, отец и впрямь хочет меня укокошить, чтобы мне не досталось наследства в соперниках с его старшеньким?
Шэн Аньюй оставил без ответа эту бесстыдную и беспочвенную клевету.
Тогда Тао Шисюй продолжил:
— Погоди-погоди, мне ведь еще штаны надо снять и бельё... Ой-ой-ой, помягче, больно же! Ладно-ладно, не буду снимать. Вот чёрт, и кому ты теперь храпишь верность, а? Ой, больно! Шэн Аньюй, ты меня убить решил?!
— Только если размять запекшуюся кровь, станет лучше, — сухо бросил Шэн Аньюй.
Тао Шисюй ни капли не поверил его сказкам:
— Что-то я проголодался. Есть чего поесть, А-Юй? Я со вчерашнего дня во рту маковой росинки не держал.
Шэн Аньюй глянул на часы: было около четырех пополудни.
— Ничего нет, — раздраженно бросил он.
— Ну хоть лапша быстрого приготовления? Я бы хоть червячка заморил.
— И ее нет.
Тао Шисюй скривил губы:
— Ладно-ладно, закажу доставку. Хватит врать, что ничего нет, просто не хочешь, чтобы я...
— Вспомнил, в холодильнике еще со вчерашнего дня пельмени остались.
— Отлично! Больше всего на свете люблю пельмени твоей лепки, А-Юй! Я еще вчера хотел сказать, твои кулинарные таланты с каждым днем все лучше и лучше, от этого я люблю тебя всё сильнее! — Тао Шисюй мгновенно сменил гнев на милость.
При этом он выглядел так, словно начисто позабыл свои вчерашние слова о том, что слепить начинку — много ума не надо, и разве поймешь по ней, вкусно или нет.
Однако Шэн Аньюй не стал с ним спорить и лишь произнес:
— Закончим с мазью, пойду сварю.
Тао Шисюй просиял:
— А-Юй, как же ты добр ко мне. Признайся, ты ведь всё-таки хоть капельку ко мне неравнодушен?
http://bllate.org/book/34151/4205507
Готово:
