04、Цзянчэн
После того как Мо Сюй уехал, мы задержались в Цинвани еще на день. Хотя бабушка всячески выказывала свое нежелание расставаться, отец начал торопить меня со сборами.
— Бабушка А Сян, а тот Мо Сюй действительно был рожден бабушкой?
Пожилая женщина, что как раз помогала мне упаковывать вещи, удивленно посмотрела на меня: — Конечно. В свое время я сама принимала роды, как маленький господин может такое спрашивать?
— Если он сын бабушки, почему он не живет рядом с ней? И почему отец никогда о нем не упоминал?
Она замерла, улыбка на ее лице побледнела, и она в замешательстве попыталась отговориться: — Этого я знать не могу. Есть вещи, которые нам, слугам, обсуждать не полагается.
Отец вошел с улицы, нахмурился, глядя на полные чемоданы: — С чем приехали, с тем и уедете. Выкладывайте всё, что здесь лежит.
Бабушка А Сян в затруднении пробормотала: — Но, молодой господин…
— Ни единой вещи не брать. С матерью я поговорю лично.
Она покачала головой, вздыхая, и принялась одну за другой вынимать из чемоданов уже уложенные вещи. Я достал коробку с десертами, открыл ее и, уплетая сладости, спросил отца: — Почему нельзя взять с собой, чтобы съесть в дороге?
— Я сказал нельзя, значит нельзя. Без почему, — отрезал профессор в своей властной манере.
Отец, конечно, умел настаивать на своем, но, вероятно, забыл, что у него есть мать, обладающая таким же гордым и непреклонным характером. Увидев, что все подарки, которые она с таким старанием готовила для меня, были отвергнуты, она, будто в отместку, принесла странный сверток из шелка и тяжело опустила его на стол. Лицо отца мгновенно переменилось.
— Го-го, иди сюда, — бабушка поманила меня рукой.
Отец притянул меня за спину и прикрикнул: — Не смей подходить!
Бабушка усмехнулась: — Это вещи, переданные предками семьи Мо. Раз ты сам от них отказываешься, неужели не позволишь взять моему внуку?
Лицо отца стало пугающе мрачным, в нем читалась какая-то неопределенная, невыразимая печаль, но он все же настаивал на своем: — Вы должны понимать: я не позволю ему принять эту вещь. Иначе я бы не ушел отсюда в свое время.
Бабушка пришла в ярость: — Раз вы оба не хотите брать, неужели вы хотите, чтобы эта вещь отправилась вместе со мной, старухой, на тот свет к твоему отцу!
Атмосфера стала невыносимо неловкой, а я не мог даже вставить ни слова.
Помолчав долгое время, отец глухим голосом произнес: — Дин Го, выходи. У нас с бабушкой есть разговор.
Я перевел взгляд с одного на другого и осторожно вышел. Как только я ступил в коридор, из комнаты донесся грохот, будто кто-то со злостью крушил посуду и вазы; звуки были резкими и неприятными для слуха.
Я уселся в саду наблюдать за муравьями. Примерно через полчаса, когда бабушка, по-видимому, одержала верх, она довольная позвала меня обратно в комнату. Она шла высоко подняв голову, словно ребенок, добившийся своего.
Отец же стоял в стороне и курил, не проронив ни слова, позволяя густому белому дыму кольцо за кольцом виться перед лицом.
Бабушка развернула красную шелковую ткань на столе. Внутри оказался старый черный деревянный лакированный ящик, покрытый пятнами, а замок по бокам заржавел — видно было, что вещь очень древняя. Она действовала чрезвычайно осторожно и медленно. Что же было спрятано в этой загадочной шкатулке, из-за которой они так долго спорили? Мое любопытство достигло предела.
Ящик наконец открылся. Бабушка бережно извлекла предмет: это был темно-фиолетовый сосуд с двумя ручками, украшенный затейливыми узорами, с круглым брюшком и низкой ножкой — чем-то он напоминал обычную курильницу для благовоний, но работа была куда более тонкой и изящной.
— Нравится? — спросила она.
Я растерянно посмотрел на них, не зная, что ответить. Честно говоря, я не умел ценить антиквариат, и хотя вещь была очень красивой, мне показалось, что я прочел в глазах отца некое отторжение.
Предмет оказался теплым на ощупь, а когда я взял его, то почувствовал, что он гораздо тяжелее, чем казалось на вид. Я влюбился в него почти в тот же миг, как он оказался у меня в руках.
Он тихо покоился на моей ладони, словно видел какой-то древний и тяжелый сон; теплый темно-фиолетовый цвет выглядел благородно и солидно.
— Бабушка уже стара. Поможешь мне его сберечь?
Я машинально кивнул, и в полузабытьи мне послышался чей-то вздох. Отец с силой раздавил окурок в пепельнице.
Мы уезжали из Цинвани утром. В небе плыл тонкий белый туман, а солнце, похожее на яичный желток, висело на верхушках деревьев.
Мы с отцом тащили багаж прочь из поместья Мо. Бабушка провожала нас снова и снова, и даже когда мы уже сели на паром, она все еще стояла на берегу и махала мне рукой.
Вспомнив, как хорошо она ко мне относилась в эти дни, я почувствовал, как защипало в уголках глаз.
— Папа.
— М? — он повернулся, и его профиль напомнил мне того холодного юношу.
— В следующем году… мы еще вернемся?
Он равнодушно ответил: — Не знаю.
Всю дорогу я бережно прижимал сумку к себе, боясь повредить подарок бабушки, а отец, глядя на меня, одну за другой выкуривал сигареты.
Как только мы въехали в Цзянчэн, на нас нахлынула шумная и суетливая атмосфера города. Такси неслось на огромной скорости, разом выбивая из меня остатки той безмятежности, что еще теплилась после Цинвани.
Едва мы показались у порога дома, как навстречу с сияющей улыбкой выбежала Сяо Чунь. Но профессор, не сказав ни слова, обошел ее и вошел в дом. Ей не оставалось ничего, кроме как излить весь свой пыл на меня; она обнимала и тискала меня, и если бы я не сопротивлялся, она бы меня расцеловала.
Сяо Чунь была странным существом в нашем доме. Когда-то она была любимой и подающей большие надежды ученицей моего отца. Впрочем, это было в прошлом.В пятилетнем возрасте я играл дома один с кубиками, как вдруг услышал, что кто-то звонит в дверь. Через металлическую дверь я увидел красивую девушку лет семнадцати-восемнадцати. В одной руке она держала чупа-чупс, в другой — трансформер, и уговаривала меня уникальным тоном профессионального похитителя детей: Малыш, открой сестричке дверь, хорошо?
Тогда я был еще наивен и юн, не ведал о коварстве этого мира и оставил без внимания наставления профессора. По прельщению лишь подарком в руках этой особы я распахнул дверь настежь, после чего Сяо Чунь, волоча за собой бесчисленные баулы и чемоданы, ворвалась внутрь.
В конце концов… она осталась жить здесь, изо дня в день не меняя своих привычек на протяжении двенадцати лет, и даже больше никогда не заводила речь об уезде. Сначала профессор вяло ее отговаривал, но в итоге она лишь всё сильнее привязывалась. К счастью, дом был достаточно просторным, и профессор просто решил ее игнорировать. В обычные дни они почти не обменивались лишними словами, и он воспринимал ее не иначе как случайную прохожую.
К счастью, Сяо Чунь была молода, полна энергии и никогда не унывала. За столько лет она ни разу не пожаловалась мне на профессора ни единым словом, а лишь строила мне восторженные глазки и хвасталась, какой тот или иной парень красавец и как ярко выражена его индивидуальность…
Она умела вязать красивые шарфы и свитера, великолепно готовила, каждое утро гладила папину одежду до идеальной ровности, и не имела других недостатков, кроме страсти к маджонгу. Если бы не мои детские психологические травмы, то с разрешения профессора я вполне мог бы назвать ее мамой.
— Ой, как же ты умудрился похудеть, пока ездил на родину? — она ущипнула меня за подбородок, полная сердечной жалости. — Садись скорее, мой суп как раз готов, я пойду гляну на кухню.
Я бросил багаж и развалился на диване, невзначай заметив на дне стоявшей рядом урны несколько упаковок от лапши быстрого приготовления. Неужели всё то время, пока нас не было, она питалась именно этим?
Профессор переоделся и, увидев, как безбожно лениво я раскинулся на диване, нахмурился и уже собирался отчитать меня, но Сяо Чунь выбежала из кухни с пиарой супа в руках:
— Ой, скорее, выпей пока горячее!
— Не нужно впредь так баловать его! — профессор словно не выносил, когда она была со мной слишком добра.
Сяо Чунь склонила голову набок, сделала вид, что ничего не слышала, и украдкой показала мне забавную рожицу.
Тут зазвонил телефон. Сяо Чунь ответила на звонок, а вскоре вернулась обратно:
— О боже! За эти полмесяца я просто с ума сошла отвечать на звонки. Твой одноклассник донельзя упрям, каждый день выпытывал, когда ты вернешься.
С этими словами она протянула мне сотовый:
— Глянь-ка.
На экране красовалась целая гора пропущенных вызовов и смс-уведомлений. Я потягивал суп и просматривал их, как вдруг телефон снова зазвонил. Я нажал кнопку громкой связи, и раздался полный энергии голос Шан Яна:
— Ой, барин, наконец-то ты вернулся, братец по тебе безумно соскучился!
— Сдохни, — невнятно пробормотал я, зажав во рту ложку.
— Дин Го, у тебя есть хоть капля человечности? Заявиться пропасть невесть куда без единого слова — это еще полбеды, но ты ведь даже телефон с собой не взял!
— Уезжал в спешке, забыл, есть дело?
На самом деле это профессор запрещал брать его с собой, вечно устраивая из поездки на малую родину какую-то тайну.
— Ах ты бессовестная душа, неужели нельзя позвонить просто так, без дела? Вылезай давай! Я заеду за тобой!
— Не поеду, я устал и хочу отдохнуть.
— Эй, Мо Динго, не борзей…
Эту фразу услышал профессор и бросил на меня мрачный косой взгляд — он всегда испытывал к Шан Яну глубокую антипатию. Я поспешно отключил громкую связь и направился на балкон:
— Чего раскричался, жить надоело? Я и правда вымотался, в дороге толком не спал, глаза от усталости слипаются.
На том конце провода на мгновение затихли, а затем голос взлетел на пару тонов выше:
— Хватит ломать комедию, братец!
Я с улыбкой прислонился к перилам балкона, раздвигая пальцами лучи яркого солнца, и слушал, как он яростно ворчит на другом конце линии. Пусть у Цинвань были свои достоинства, но всё же в привычном Цзянчэн ощущалось какое-то душевное спокойствие и чувство дома.
— Эй! Чего молчишь, уснул что ли? — сжав зубы, переспросил он.
— Еще нет…
— Мо Динго, ты…
— Не ругайся, я слышу голос Шан Пин, как она там?.. — Шан Пин была младшей сестрой-близняшкой Шан Яна, и вся семья носилась с ней, как с писаной торбой, балуя почем зря.
— Какое там как — ругается со мной целыми днями и таскается следом, как хвост, до смерти надоела. С чего это ты вдруг о ней вспомнил? — его голос резко стал подозрительным.
Я не удержался от улыбки:
— Может, позовешь ее к телефону? Братец по ней соскучился.
— Мо Динго! — он ожидаемо взбеленился. — Жить надоело, да? Ублюдок, ах ты тварь…
Улыбаясь, я сбросил вызов, а затем вытащил батарею. Наверху, судя по всему, шел ремонт — жужжание электродрели отдавалось в голове такой болью, будто кто-то скрежетал по костям. Но ничего страшного, раз я смог выспаться в поезде пару дней назад, то на собственной кровати усну еще крепче.
В июле я благополучно поступил в Яньский университет. Теперь, когда меня держали на привязи прямо перед глазами, профессор мог немного перевести дух.
Еще одним сюрпризом стал Шан Ян: он неожиданно бросил престижную старшую школу при университете, о которой так долго мечтал. В самый момент, когда мне сообщили о зачислении, раздался его звонок, и он победно рассмеялся, еще не успев даже произнести ни слова.
Помолчав пару секунд, я произнес:
— Только не говори мне, что…
Из динамика донесся его бесстыдный хвастливый голос:
— Подумаешь, Яньский университет! У твоего братца хватит денег, чтобы поступить куда угодно. Выбирайся гулять, я угощаю.
Я одновременно размышлял о растленности этого мира и скалился зубами в экран телефона, глядя на его глупую рожицу на фотографии профиля.
http://bllate.org/book/34144/4204614
Готово:
