Гу Ле — человек, о котором ходит немало слухов.
Гу Ле, внук Правящего Чу.
Правящий Чу был искусен в военном деле и славился своими сражениями, внеся неоценимый вклад в становление династии Янь. Император пожаловал ему земли в Чу и титул князя, равного по силе самому государю. В конце концов, император обвинил Правящего Чу в мятеже и истребил весь его род до девятого колена.
Приближенные Правящего Чу ценой собственных жизней спасли восьмилетнего Гу Ле. Как единственный уцелевший из рода Чу-Гу, он рос с единственным наставлением: «Погубить Янь и возродить Чу».
Наконец, жестокость и беззаконие династии Янь подняли народ на восстание. Когда Гу Ле исполнилось двадцать три года, скрывавшиеся в разных землях сторонники Правящего Чу собрались вместе и подняли знамена против Янь.
Спустя семь лет борьбы за власть Гу Ле одержал победу, основал династию Чу и провозгласил себя императором.
Гу Ле правил Поднебесной пятьдесят лет. Он самоотверженно трудился на благо государства, был прилежен в делах и заботлив к народу. Перед смертью он передал трон заранее подготовленному наследнику — Гу Яню. Власть была передана мирно, без потрясений для простого люда.
В исторических хрониках о нем записано: «Основатель Чу, мудрый правитель. Умел находить таланты и применять их, обладал глубоким умом и дальновидностью. Беспристрастный и холодный, истинный император по своей природе».
Ходили легенды, что однажды дворцовая служанка, вернувшись домой, рассказывала родителям: «С тех пор как я попала во дворец, я более десяти лет заведую кухней во дворце Вэйян, но до сих пор не знаю вкусовых предпочтений Его Величества. Если вдуматься, это пугает».
Позаботившись о том, чтобы престолонаследие прошло гладко, Гу Ле считал, что в жизни у него не осталось сожалений.
Ему было под восемьдесят, но рассудок его оставался ясным. Если бы не упадок среди военачальников, ему не пришлось бы самому вести войска в поход. Он одержал победу, но на обратном пути попал в засаду и был ранен стрелой. Кто бы ни стоял за этим покушением, это можно было счесть волей Небес.
Наследник Гу Янь, происходивший из чжунчжоуских Гу, после того как Цзи Нань признал его своим, формально приходился Гу Ле племянником. Среди молодого поколения рода Гу он был одним из самых способных, хотя, конечно, уступал самому Гу Ле. Актер из него тоже был никудышный: если он не тер глаза, то даже слезинки выдавить не мог, а шумел и плакал так уродливо, что Гу Ле даже перед смертью не давал покоя.
Император Великого Чу поднял руку и отвесил наследнику пощечину, прикрикнув: «Ты будущий император! Я при смерти, скоро ты взойдешь на трон, к чему этот вопль? Где твое достоинство?»
Наследник все же был неглуп: он тут же принял строгий вид, склонился в поклоне и произнес: «Это лишь мое глубокое беспокойство, я виноват. Отец прав, наставляя меня, но молю, не говорите таких слов! Вы непременно преодолеете эту беду!»
Такая сцена — отличный материал для историка.
Чувствуя приближение конца, Гу Ле решил, что никому больше ничего не должен, и перестал скрывать свое безразличие. Сглотнув кровь, он сменил тон на тот, что использовал когда-то в армии при общении с генералами, и в последний раз наставил наследника: «Когда я умру, ты станешь императором. Не буду докучать тебе долгими речами, но ты обязан удержать империю Великого Чу. Если не удержишь — через тысячи лет в книгах о тебе напишут как о правителе, погубившем страну. Подумай об этом».
С тех пор как Гу Ле взошел на трон, люди вокруг него постоянно менялись. Те, кто находился в ставке, включая Гу Яня, никогда не видели, чтобы Его Величество, обычно не показывавший своих истинных чувств, говорил так свободно. Все присутствующие тут же пали ниц, втайне гадая, не наслали ли на государя порчу.
В ставке воцарилась такая тишина, что было слышно, как падает игла. Даже Гу Ле, чей слух звенел от потери крови, услышал, как снаружи кто-то кричит.
Гу Ле приподнял бровь и, собрав остатки сил, спросил: «Кто там шумит?»
Не дожидаясь, пока Гу Янь остановит его, в ставку вошел солдат и, упав на колени, доложил: «Отвечаю Вашему Величеству: это пойманный убийца».
Дурак.
Гу Ле с досадой посмотрел на Гу Яня, отчего того прошиб холодный пот, и снова спросил: «Что он кричит?»
«Отвечаю Вашему Величеству: этот убийца говорит безумные вещи. Он кричит, что Ваше Величество несправедливо казнили верного генерала, и он мстит за Генерала Ди».
«О, Ди Цие», — Гу Ле невольно усмехнулся и сплюнул кровь в платок. Тот мгновенно пропитался красным, сквозь пальцы Гу Ле сочились алые нити. Ди Цие тогда сказал, что шелковый платок впитывает влагу хуже, чем хлопок, и сегодня оказалось, что он был прав. «Когда он умирал, то сказал, что мне предстоит еще сорок четыре года прожить в одиночестве. Как же он был прав».
Хотя Гу Ле говорил будничным тоном, все в ставке, дрожа как осиновые листья, умоляли его сменить гнев на милость.
Гу Ле лишь искренне вздохнул: «Генерал Ди прожил всего двадцать восемь лет. Талант, дарованный небесами, — как жаль, как горько. Если бы он был здесь, разве пришлось бы мне самому выступать в поход?»
Все хором ответили: «Мы никчемны, государь!»
Гу Ле не стал отвечать им и продолжил наставлять наследника: «Цзян Ян всю жизнь был предан нашему клану Гу. Он стар, и неважно, доверишь ли ты ему дела, но не смей обидеть его, чтобы меня потом не попрекали этим».
«Сын ваш в ужасе!»
Наследник тоже задрожал.
«Сын» — какой ты мне сын? Ты ведь мне не родной, — подумал Гу Ле, которому претила эта фальшь.
«Моя гробница строится у помоста для принятия войск в области Циньчжоу. Она недалеко отсюда, так что по пути загляните туда».
Чиновники снова посыпали просьбами о прощении.
«Принесите ту бледно-зеленую вазу с узором треснувшего льда. Положите её в гроб — это вещь, которую я любил, пусть она составит мне компанию в последнем пути».
«Сын ваш исполнит в точности!»
Гу Ле в последний раз окинул их взглядом и спокойно произнес: «Уходите все. Не досаждайте мне напоследок».
Император Великого Чу был при смерти, но никто не смел ослушаться его слов. Поклонившись трижды, все тихо вышли из ставки.
Слуга молча принес вазу, долго кланялся и ушел. Гу Ле сделал вид, что не замечает этого. В его памяти проносились дела всей жизни. Отбросив жгучую боль от раны в груди, в глубине души он чувствовал полное удовлетворение.
Дело сделано, пора уходить.
Гу Ле довольно подумал: как раз вовремя, чтобы уйти, добившись всего.
Бледно-зеленая ваза, стоявшая рядом, холодила руку, и он случайно оставил на ней кровавый отпечаток.
Заслуга в объединении Поднебесной и погребение рядом с Сыном Неба — разве это не достойный конец?
Даже если бы ты был против, ничего бы не изменилось, — Гу Ле согнутым пальцем постучал по вазе. — Кто просил тебя, Ди Цие, до самого конца оставаться таким упрямым? Пришлось исполнять твою волю и кремировать тело после смерти, из-за чего у великого бога войны осталась лишь пустая могила с одеждой. Не я же специально лишил тебя почестей. Этот мальчишка вечно заставляет меня отвечать за свои поступки, даже убийцу подослали, прикрываясь твоим именем. Ну и хваток же ты был.
И те ученые сухари, что писали стихи вроде «Луна убита, лук заброшен, за службу верную — хула, талант и блеск, как свет прекрасный, на сердце императора легла» — кто знает, искренне ли они жалели Ди Цие или просто упражнялись в красноречии, вторя остальным чиновникам?
При мысли о Ди Цие в груди Гу Ле, и без того тяжело раненной, кольнуло от злости. В его душе поднялось негодование, и он снова постучал по вазе: ты сам вел себя столь своенравно, навлекая на себя кривотолки, а я всего лишь начал сомневаться... Гу Ле вспоминал те дни и злился все больше, чувствуя, что все его заботы и попытки вырастить достойного мужа были брошены псу под хвост. В глазах потемнело.
Наконец, бесконечный сон, и просыпаться не нужно.
Это была последняя мысль императора Великого Чу перед смертью.
Однако, стоило Гу Ле открыть глаза, как прямо перед ним возник юный Ди Цие в белых одеждах и железном доспехе.
Не успел он разглядеть его как следует, как мальчишка развернулся и ушел.
Вся ставка была заполнена будущими столпами династии Чу, которые сейчас были его братьями по оружию. Они смотрели на Гу Ле с изумлением, словно спрашивая: как это наш мудрый и грозный государь вдруг стал вести себя как развратник!
Гу Ле опустил взгляд и увидел у себя в руках персик, разрезанный пополам.
Он вспомнил этот момент их первой встречи. В исторических хрониках было записано: «Ди Цие в белых одеждах и железных доспехах спас Правящего Чу от гибели. Государь, увидев его, возрадовался и в порыве чувств угостил персиком».
Гу Ле почувствовал, как во рту разливается горечь.
Едва успев закончить свой земной путь, он снова вернулся сюда. Неужели Небеса хотят, чтобы он заново завоевывал Поднебесную? Снова правил Чу пятьдесят лет? Какой в этом смысл?
Он вспомнил, как Ди Цие перед смертью смотрел на него с жалостью: «Что же делать... тебе снова предстоит сорок четыре года прожить в одиночестве. Тебе нужно научиться, научиться находить себе интересные занятия».
Кто станет жалеть того, кто стоит выше всех? Это так странно. Странно настолько, что Гу Ле не мог забыть эти слова.
В прошлой жизни Гу Ле так и не выяснил, замышлял ли Ди Цие измену. В этом не было нужды.
Сейчас же, вспоминая это слишком точное число «сорок четыре года», он начал подозревать, что это не просто совпадение.
Если вдуматься, было ли у него в прошлой жизни хоть какое-то сожаление, так это только Ди Цие.
Гу Ле засунул персик в рот, и сладость перебила горечь.
Раз уж он проживает жизнь заново, что ж, он до конца разберется со своим Генералом Ди. Если в этой жизни Ди Цие не задумает измену, он будет баловать его до самого конца, не позволив этому великому генералу, единственному, кто позволял себе быть с ним столь безжалостно капризным, умереть у него на глазах.
Лу И, только что принятый под начало Правящего Чу, не выдержал:
— Государь, — Лу И вышел вперед и с прямотой воина заметил: — Тот юноша уже давно убежал.
Перестаньте же вы на него смотреть!
Гу Ле опомнился и снова наткнулся на неловкие взгляды своих генералов.
...
Эту «персиковую» историю теперь уже не смыть, неужели этот малец Ди Цие — его вечная напасть?
Гу Ле, много лет носивший титул императора, не сразу смог вернуть себе тон легкой, полушутливой беседы, принятый в армии. Он опустил глаза, кашлянул и, улыбнувшись, произнес:
— Впервые вижу, чтобы кто-то разворачивался и убегал прямо в военном лагере. Куда это он направился?
Генералы, подумав, тоже рассмеялись.
Юноша был в безупречно чистом белом одеянии, даже сапоги были белыми — не кожаные, для боя, а обычные, шелковые. Если бы не тяжелый железный доспех, явно снятый с кого-то другого и сидевший не по размеру, его можно было принять за заблудившегося отпрыска знатного рода, а вовсе не за того, кто ведет войска в бой.
Среди воинов он выглядел чужеродно — словно журавль среди стаи серых гусей.
И именно этот журавль, ведя за собой совершенно незнакомых ему солдат, спас их из окружения и в одиночку переломил ход битвы. Поистине, божественное искусство войны.
— К тому же, меня спас такой юный мальчик, разве я не могу позволить себе шутку? — продолжал Гу Ле, оправдываясь и не жалея красок на самокритику. — Он такой обидчивый, не похоже, чтобы много где бывал. Одежда чистая, совсем не как у того, кто долго пробыл на поле боя. Настоящий молодой господин. Интересно, откуда он родом?
Генералы призадумались, следуя за мыслью государя, и прониклись к юноше уважением. Не зря все твердят, что государь обладает даром видеть людей насквозь.
— Я родом из Цинчэна, область Циньчжоу. Изучал военную стратегию, я человек простого происхождения, а не какой-то молодой господин, — Ди Цие, вернувшийся вслед за Цзян Яном, вошел в ставку и, услышав догадки Гу Ле, тут же недовольно ответил.
Хотя Гу Ле обычно был на равных со своими генералами, но он оставался их государем. Оскорбление государя — позор для слуги. Это был уже второй раз, когда юноша не проявил должного почтения, и, несмотря на спасение жизней, генералы не могли скрыть своего недовольства.
Кто-то уже хотел было проучить наглеца, но Цзян Ян, улыбнувшись, поспешил сгладить углы:
— Маленький господин Ди прям и горяч. В нынешние смутные времена, когда Поднебесная разделена на три части, разве можно судить о героях по их происхождению? Тем более что мастерство Ди в военном деле поразительно, он спас наши жизни, что доказывает его выдающиеся способности. Государь, что вы об этом думаете?
Раз уж Цзян Ян, самый доверенный советник и стратег Гу Ле, заступился за него, никто больше не смел возразить. Все перевели взгляд на Гу Ле.
Генералы почитали Гу Ле, а тот погрузился в раздумья.
В прошлой жизни их встреча тоже началась с недоразумения из-за персика. Поскольку происхождение Ди Цие было туманным, Гу Ле испытывал опасения и поручил его Цзян Яну. Позже Ди Цие отличился в сражениях, завоевал его доверие и милость. И лишь когда до него дошли слухи, что Ди Цие выспрашивает о его прошлом, задев запретную тему, Гу Ле стал холоден, и в его душе поселилось зерно сомнения.
Поэтому Гу Ле посмотрел на присутствующих и первым делом признал свою ошибку, как и в прошлой жизни:
— Я силен лишь в морских сражениях. В этот раз я не послушал ваших советов и едва не совершил непоправимую ошибку. Если бы не помощь маленького господина Ди, нашему великому делу пришел бы конец. Я горько раскаиваюсь в своей несдержанности и прошу прощения у братьев и у маленького господина Ди. Я больше не допущу подобного, пусть все будут тому свидетелями.
Увидев, что государь сам признал вину, генералы преисполнились решимости и опустились на одно колено, воскликнув:
— Государь мудр!
Никто даже не подумал возразить на слова «я силен лишь в морских сражениях».
Хотя в прошлой жизни он уже получил горький урок, Гу Ле лишь едва заметно приподнял бровь — он был не согласен.
Среди этого всеобщего воодушевления Ди Цие вдруг рассмеялся.
Бог любит троицу.
Заметив недобрые взгляды генералов, Ди Цие не растерялся, сложил руки в приветствии и слегка поклонился:
— Государь обладает широкой душой. Однако я — человек из горной глуши, не достоин звания господина. Если государь не побрезгует, я готов служить под вашим началом.
Кто-то спросил:
— Раз уж ты присягнул на верность, почему не падаешь на колени?
Ди Цие замер, не успев отреагировать, но Гу Ле уже поспешил на защиту:
— Не нужно принуждать, впереди еще долгий путь. В моем войске все — братья, прошедшие через огонь и воду, здесь нет места принуждению к коленопреклонению.
Услышав это, генералы рассмеялись, радуясь такой милости.
Ди Цие понял, что эти слова были одновременно и способом сгладить неловкость, и прощупыванием почвы, но, в конечном счете, проявлением доброй воли государя. Он решил ответить тем же и добавил:
— Не в непокорности дело. Просто с малых лет я рос один, не преклонял колен перед родителями, не преклонял перед Небом и никогда не вставал на колени перед людьми.
После этих слов вся неприязнь генералов к нему мгновенно улетучилась.
В прошлой жизни Гу Ле не заступился за него, и Ди Цие, помедлив, предпочел встать на колени, чтобы присягнуть. Поэтому Гу Ле никогда не слышал этого объяснения. И хотя Ди Цие часто вел себя с ним своенравно, пользуясь его благосклонностью, он никогда не был из тех, кто болтает попусту о родителях.
Гу Ле был уверен: слова Ди Цие — правда на девять десятых.
В прошлой жизни, когда он спрашивал о его жизни, Ди Цие отмалчивался, ссылаясь на то, что потерял семью во время войны, а в смутное время никто и не допытывался. Оказывается, он был сиротой с детства — неудивительно, что его происхождение было неясным.
Но если это так, почему он сказал, что родом из Цинчэна? Где он обучился искусству войны?
Этот человек был словно лабиринт из сплетен: входишь внутрь и понимаешь, что разобраться в нем еще сложнее.
Интересно.
http://bllate.org/book/34033/4189027
Готово:
