Лето
Поскольку они только переехали, в доме никак не удавалось разом разобраться со всеми мелочами. Оставалось еще немало вещей, о которых поначалу даже не подумали, и их приходилось приобретать постепенно — это определенно было долгосрочным мероприятием.
Из-за того, что зима выдалась слишком холодной, Е Чэн нигде не шатался: он либо послушно сигал дома с книгами и уроками, либо бегал к Гу Шаофану. Е Чэнхуэй и Чжоу Ни тоже выбрали день, чтобы целенаправленно нанести визит в семью Гу: их собственный ребенок и в самом деле доставил хозяевам немало хлопот.
Гу Юнь в тот день тоже была дома. По обыкновению, женщины принимали женщин, а мужчины — мужчин, о детях же и вовсе можно было не беспокоиться, те давно уже перезнакомились. Однако Е Чэнхуэй совершенно не находил с Гу Юнь общего языка, и поддерживать беседу стоило ему немалых трудов. Гу Юнь тоже чувствовала, что разговаривать с Е Чэнхуэем утомительно до чертиков, и в конце концов они исчерпали все темы для разговора, оставшись сидеть друг напротив друга и молча таращась в пространство. Зато Ван Цзюань и Чжоу Ни обладали на редкость общительным характером: едва встретившись, они сошлись так близко, будто были старыми добрыми подругами, не видевшимися целую вечность.
Гу Шаоцин увел Е Чэна и Гу Шаофана на спортплощадку, устроенную прямо на территории коттеджного посёлка, поиграть в баскетбол. Гу Юнь казалось, что он ни капельки не смущается, измываясь над малышами с высоты своего возраста: даже оставшись один против двоих, он умудрялся гонять ребятню до седьмого пота. Физическая подготовка Е Чэна сильно уступала парню, который занимался спортом ежедневно, а каждую неделю устраивал себе забеги, посильные разве что для марафонцев. Поиграв совсем немного, Е Чэн сбежал на скамейку у кромки поля — потягивать принесенную с собой колу. На площадке же остались лишь братья Гу Шаоцин и Гу Шаофан, и шуточное противостояние постепенно переросло в мастер-класс.
Как-никак, мальчишки есть мальчишки: наблюдать со стороны было поистине невыносимо заманчиво. Е Чэн отдохнул, пока дыхание не выровнялось, снова утер лицо и вернулся на поле. Так они и бесились до самого ужина, пока старший и двое младших, раскрасневшиеся и мокрые от пота, не примчались обратно домой, счастливые донельзя.
Едва переступив порог, Ван Цзюань велела всем немедленно отправляться в душ: в лютую зимнюю стужу вспотеть — верный путь подхватить простуду. К счастью, ванных комнат в коттедже было предостаточно, так что мыться гурьбой не составляло никакого труда. То, что у Е Чэна не оказалось с собой сменной одежды, тоже не было проблемой: среди вещей проживающих в доме мальчишек всегда нашлось бы что-нибудь подходящее по размеру.
Изначально Е Чэнхуэй планировал взять расходы на себя и сводить семью Гу в ресторан, однако Ван Цзюань возразила, что домашние слухи уже успели всё купить и подготовить — осталось только бросить продукты в котел.
К тому же Сяо Чэн безумно любит стряпню Мамми Сюй, добавила Ван Цзюань. Стоило ей это произнести, как Е Чэнхуэй бросил на Е Чэна взгляд, в котором читалось: ну до чего же ты бестолковый. Вместе с тем его вновь охчастила смутная тревога: почему этот ребенок никак не хочет расти в соответствии с разработанной им методикой воспитания?
Что бы там ни думал Е Чэнхуэй, так или иначе, но в процессе общения с семьей Гу Е Чэн остался нынешней жизнью более чем доволен. Лиха беда начало: стоило пробить брешь, как Е Чэн вошел во вкус и то и дело стал оставаться у Гу ночевать. Иногда поутру они даже отправлялись в школу вместе с Гу Шаофаном, что нисколько никому не мешало. Поначалу Е Чэнхуэй был страшно недоволен, но перед лицом глухой обороны Е Чэн, пропускавшего все наставления мимо ушей и делавшего по-своему, а также под влиянием Чжоу Ни в конце концов махнул рукой — пусть его.
В начале мая у Чжоу Ни родился мальчик, которого назвали Е Мин. Вся семья праздновала прибавление. Чжоу Ни нужно было беречь здоровье и отдыхать, а Е Чэнхуэй, казалось, вернулся в те времена, когда Е Чэн был совсем крохой — новоиспеченный папаша суетился в полном беспорядке. Е Чэн, отныне предоставленный самому себе, обрел еще большую свободу и целыми днями пропадал вместе с Гу Шаофаном.
Оставшиеся дни в начальной школе пролетели незаметно. Поскольку заведение имело статус привязанной к среднему уровню школы, никто особенно не нервничал, даже перейдя в шестой класс. Задавали, правда, чуть больше обычного, но все это вполне укладывалось в рамки посильного. Успеваемость Гу Шаофана и Е Чэна была на высоте, и в итоге оба без малейших сюрпризов поступили в экспериментальную среднюю школу.
Летние каникулы после окончания начальной школы для вчерашних выпускников — сплошное безудержное веселье, ведь впереди столько времени, а домашних заданий нет и в помине. Е Чэн, будучи завсегдатаем дома семьи Гу, при каждом удобном случае норовил плюхнуться в их бассейн. Разумеется, исключительно ради прохлады: сколько бы терпеливый тренер Гу Шаофан ни пытался научить этого сухопутного увальня держаться на воде, ничего не выходило.
Впрочем, Е Чэна это ни капли не волновало. Ему казалось, что просто барахтаться в лазурной воде уже невероятно приятно. А если хотелось проплыть пару кругов, даже спасательный круг был не нужен — можно было просто вцепиться в плечо Гу Шаофана и скользить по воде вслед за ним.
Однако эта праздная и беспечная жизнь была прервана Е Чэнхуэем. У них с Чжоу Ни сейчас не хватало времени возиться с Е Чэном, но смотреть на то, как старший сын дурачит голову непонятно чем, отцу все же претило, и он записал Е Чэна на курсы каллиграфии во Дворец пионеров. Поскольку дело происходило летом, занятия шли практически в интенсивном режиме: учиться приходилось с понедельника по пятницу, а выходными были только суббота и воскресенье. Точь-в-точь как обычные школьные будни.
В своем узком мышлении Е Чэн рассуждал так: весь мир отрывается на каникулах, и только он один торчит на занятиях, отчего на душе скребли кошки. В этом и заключается человеческая порочность: стоит тебе самому взвыть от тоски, как тут же безумно хочется затащить за собой кого-нибудь еще — проще говоря, отомстить миру в отдельно взятых масштабах.
И на роль этого «кого-то» товарищ Гу Шаофан подходил как нельзя лучше.
Супругам Гу было в общем-то всё равно, радужное ли у сына настроение по этому поводу; они считали, что для ребенка естественно хотеть играть, но если он проявляет тягу к учебе, это нужно поощрять, а потому они записали и Гу Шаофана на те же самые курсы каллиграфии.
С тех пор оба мальчика ежедневно таскали с собой маленькие пластиковые ведерки, набитые кистями и тушью, и являлись на занятия точно к назначенному часу. Утром их отвозил водитель семьи Гу, в обед они перекусывали каким-нибудь фастфудом в окрестностях, а после немного отдыхали в классе в ожидании дневных уроков.
Обеденный вопрос не вызывал никаких хлопот: вокруг таких детских скоплений, как Дворец пионеров, полным-полно точек общепита — от полноценных обедов до уличных закусок. Меню можно было менять хоть каждый день на протяжении нескольких месяцев, и блюда не повторялись бы. Для такого любителя поесть, как Е Чэн, которому претила однообразная домашняя стряпня, питаться в разгар дня на улице было куда интереснее — выбор здесь просто поражал воображение.
Е Чэн и Гу Шаофан никогда не делили счет пополам: либо Е Чэн платил за двоих сразу, либо Гу Шаофан мимоходом расплачивался сам, а потом уже другой на обратном пути в класс отвечал за закупку ледяных напитков и снеков на двоих.
Желающих вырастить из детей гениев хватало с избыком, поэтому в классе было не скучно, и в дневное время стоял изрядный галдеж. Гу Шаофан и Е Чэн занимали по огромному столу на каждого, устроившись рядышком на последних рядах. Окна и двери были распахнуты настежь, а потолочный вентилятор гудел, изо всех сил стараясь разогнать духоту. К счастью, за окнами бушевала густая зелень, принося хоть капельку просвежающей тени. Правда, одновременно с этим надрывались цикады, и от их пронзительного стрекота голова шла кругом.
Рисовая бумага на столе была исписана уже больше чем наполовину. Е Чэн, от нечего делать, заполнял свободные места, выводя горизонтальные и вертикальные черты, крюки и откидные, то и дело прерываясь после пары штрихов, чтобы сделать глоток прохладительного напитка.
Хотя манера письма у него была еще детской, в начальных завитках скрытых мазков уже угадывалось некое изящество. Однако сказывался юный возраст и недостаток сил в руках, из-за чего всё написанное неизменно выглядело так, словно автору не хватало дыхания. У Гу Шаофана в этом плане дело обстояло гораздо лучше: пусть его иероглифы получались грубоватыми, по крайней мере, осанку за столом он умел держать прямо и уверенно, а в сочетании с его вечно суровым выражением лица это производило внушительное впечатление.
Когда начинался официальный урок, требовалось взять новый лист белоснежной чистой бумаги. Не успевал преподаватель прочитать и двух абзацев, как разрешал ученикам приступать к практике, и ребятня снова полулежа наваливалась на широкие столы, выводя линии.
Смотри, смотри, я ведь здорово поставил эту точку, правда? — Е Чэн медленно и старательно ткнул кистью в бумагу, оставшись крайне доволен собой. Не удержавшись, он показал результат сидевшему рядом Гу Шаофану, а свободной от кисти рукой привычно провел по кончику носа.
Гу Шаофан прервал собственную работу и вытянул шею, заглядывая в чужой лист. Разглядеть, чем именно хороша эта клякса, он был не в силах, поэтому лишь многозначительно кивнул, а подняв взгляд, остолбенел.
У тебя нос, — Гу Шаофан ткнул пальцем в собственный кончик носа. Заметив, что Е Чэн смотрит на него с полнейшим непониманием, он без лишних слов протянул руку и тронул чужой кончик кисти: — Мазня.
А?
Е Чэн пару раз яростно потер нос тыльной стороной ладони, глянул на пальцы — и впрямь следы туши! Лицо у него тут же вытянулось: — Бумага где? Влажные салфетки у тебя в сумке?
Эти салфетки Ван Цзюань дала Гу Шаофану со словами, что в жару ими приятно утирать пот и освежаться. Но когда они обедали, салфетки понадобились, чтобы вытереть руки Е Чэну, и в итоге все пачки оказались в рюкзаке у последнего.
Гу Шаофан покачал головой: — В твоем рюкзаке.
Не дожидаясь, пока Е Чэн пошевелится, он сам залез в чужую сумку и вытащил упаковку салфеток. Е Чэн, давно привыкший к заботе со стороны Гу Шаофана, послушно задрал подбородок, предоставляя другу возможность заняться его лицом. Тот действительно оправдал ожидания: с подходящим нажимом он принялся стирать черные пятна.
Глядя на непроницаемое, донельзя угрюмое лицо Гу Шаофана, Е Чэн внезапно протянул руку и смачно провел пальцем по его щеке — на правильном детском личике тут же остался четкий темный росчерк.
Гу Шаофан замер, а Е Чэн, ткнув пальцем ему в лицо, покатился со смеху. Впрочем, секунду спустя парень, казалось, вовсе забыл о том, что его собственная физиономия испачкана, и с прежней тщательностью продолжил вытирать этого непутевого сорванца. Стерев тушь, он будто бы вошел во вкус и, сменив салфетку на новую, протер Е Чэну все лицо целиком.
Е Чэн смеялся-смеялся, но, заметив, что в ответ тот никак не реагирует, почувствовал себя глупо: выглядело это так, будто он ведет себя как дурачок. К тому же, раз уж человек так невозмутимо утирает ему пот, продолжать пакостничать было бы некрасиво. Е Чэн выхватил салфетку и принялся оттирать щеку самого Гу Шаофана, которую только что сам же и измазал.
Преподаватель, уже несколько раз бросавший взгляды в их сторону и наблюдавший за этой затянувшейся детской игрой в дочки-матери, не выдержал и подошел ближе: — Чего тут у вас? Как успехи?
Е Чэн тихонько ойкнул, мгновенно отдернув руки и спрятав лицо, а затем поднял свой готовый листок. Дети, начавшие заниматься совсем недавно, разумеется, еще не могли выдавить из себя что-то стоящее. Учитель неопределенно кивнул: — Неплохо написано, но в конце линии нужно быть увереннее.
Спасибо, учитель! — Е Чэн с предельной серьезностью кивнул и тут же, всем своим видом изображая прилежного ученика, взялся за кисть. Преподаватель перевел взгляд на работу Гу Шаофана — уровень был примерно тем же самым, бросив пару дежурных фраз и убедившись, что оба мальчика увлечены делом, он неспешно пошел проверять остальных учеников.
Так за письмом пролетело время до пяти часов вечера. Учитель задал домашнее задание и велел всем навести порядок на столах, после чего можно было расходиться. Поскольку класс был специализированным, для занятий каллиграфией, прямо у задней стены тянулся ряд раковин с кранами, что было невероятно удобно. Е Чэн сгреб их общие ведерки, кисти и чернильные блюдца, свалил всё в кучу и побежал занимать очередь к умывальникам. Гу Шаофан тем временем собрал обрывки черновиков и подстилки из газет, кое-как протер ими столы от капель туши, швырнул мусор в корзину и распихал мелочевку по рюкзакам.
Когда Е Чэн заканчивал мыть принадлежности, они забирали ведерки, закидывали за плечи рюкзаки и отправлялись домой. Днем водитель их не забирал: автобусы в этот час ходили не слишком переполненными, а с пересадкой добираться было несложно и вовсе не в тягость. Единственное, что досаждало Е Чэну — непереносимость жары. Летом он выходил из дома со всеми манерами барышни, непременно прихватывая крошечный пластиковый веер, и стоило ему хоть немного побыть под солнцем, как щеки моментально наливались краской, будто от пароварки. Стоило жаре ударить в голову, как он начинал без передышки звать: Гу Шаофан, Гу Шаофан, — словно тот был регулятором температуры планеты, управляемым голосом.
У Гу Шаофана не оставалось иного выхода, кроме как перед самой посадкой в автобус покупать Е Чэну фруктовое мороженое, чтобы охладить пыл, да еще и помахивать веером рядом.
Однажды это увидел преподаватель каллиграфии и не преминул с восхищением цогнуть языком: кто говорит, что нынче родственные чувства испарились? Посмотрите на этих двоих братьев — как славно ладят! Вот только почему фамилии у них разные?
И пока эти двое, то и дело принимаемые окружающими за родных братьев, изнывали под лучами палящего зноя, пытаясь одолеть курс каллиграфии, незаметно подоспел новый учебный год.
http://bllate.org/book/33851/4165340
Готово:
