А Хэ Цюйхан научился этому в те годы, когда готовил для Ань Линя. У Ань Линя был слабый желудок, и многое из того, что готовилось с избытком масла и соли, он есть не мог. Но после окончания соперничества Хэ Цюйхан тоже поленился возиться с плитой, к подобным вещам он издавна относился равнодушно и всегда перебивался чем попало.
Умение Вэнь Сяояня готовить пришлось Хэ Цюйхану по вкусу. Аппетит у взрослого мужчины был неплохим, но, к счастью, порции оказались очень щедрыми. Сейчас они оба сидели за одним столом, и атмосфера между ними неожиданно стала в какой-то мере гармоничной.
Пообедав, Вэнь Сяоянь предложил ему вместе сходить порыбачить в бамбуковую рощу, но Хэ Цюйхан отказался, сказав, что должен выкроить время и съездить в полицейский участок.
— Зачем туда ехать? — Вэнь Сяоянь недоумечно прищурился, выражая сомнение, но тут же что-то вспомнил, усмехнулся и произнес: — Пожалуй, я догадываюсь.
Дизайнерские работы Ань Линя были временно конфискованы полицией из-за пропажи драгоценностей, и в последнее время их постепенно сверяли. Вэнь Сяоянь уже и забыл, по какой причине сам подавал заявление в полицию, возможно, тогда он думал подарить их ему, но вещи остались на вилле.
Пару дней назад полиция даже звонила Вэнь Сяояню, сообщая, что одна из скульптур озаглавлена как «Любовное письмо Вэнь Сяояню», и интересовалась, не хочет ли он взглянуть. Вэнь Сяоянь вовсе не желал разбираться, что там вырезал или написал Ань Линь, и лишь велел вернуть всё туда, откуда оно взялось.
Прошлое должно оставаться в прошлом, он никогда не унижался до того, чтобы подбирать объедки, и ему было лень выяснять, какими были чувства брошенного им бывшего партнера. Но когда обо всем этом во всех подробностях сообщали в новостях, оставаться в неведении было довольно сложно.
— Разве что не поехать, — Вэнь Сяоянь мельком взглянул на выражение его лица и бросил: — Всего лишь какие-то произведения искусства, ничего особенного.
Вэнь Сяоянь осекся и с легким неудовольствием тихо добавил:
— Неужели ты все еще переживаешь?
— Да нет же, — выражение лица Хэ Цюйхана не изменилось, услышав это, он лишь усмехнулся. Ему было просто любопытно, что это за картины, но смотреть на них любой ценой он не рвался.
Когда чувства уходят, то, чего прежде ждал, даже если получишь теперь, превращается в макулатуру.
Хэ Цюйхан тронул губы улыбкой, и в тот момент, когда он скосил взгляд, на его благородном лице промелькнуло нечто одновременно мягкое и холодное. Он поднялся, накинул на плечи пальто и неторопливо произнес:
— Пойдем порыбачим.
Хэ Цюйхан все же увидел тот шедевр мирового масштаба три недели спустя. Помощник привез его к нему домой, сказав, что на самом деле это был подарок, который Ань Линь хотел преподнести ему еще три года назад.
В тот момент Вэнь Сяоянь как раз готовил уду у Хэ Цюйхана. За последний месяц он уже привык без предупреждения заявляться в гости и появляться в любой момент с совершенно невозмутимым видом. Услышав звук, он прислонился спиной к двери, сомкнул темные глаза, тронул губы улыбкой и высокомерно и непринужденно встрял в разговор:
— Что за подарок? Дайте-ка и мне взглянуть.
Помощник стоял у порога, услышав голос Вэнь Сяояня, он в первое мгновение испуганно вздрогнул, а разглядев его лицо, подсознательно шагнул вперед, заслоняя собой Хэ Цюйхана. Обернувшись, он заметил на своем шефе чистую рубашку. Никаких ожидаемых сатирических шпилек или драки не последовало, и на лице помощника отразилось удивление и непонимание:
— Директор Хэ?
Он уже месяц находился в командировке за границей, и в этот период всеми личными делами Хэ Цюйхана занималась другая секретарша. Появление Вэнь Сяояня — столь внезапное, но в то же время поданное как нечто само собой разумеющееся — потрясло его.
Хэ Цюйхан оставался всё тем же знакомым ему мужчиной с подавляющей властной аурой. Одетый в свитер, с несравненно красивой фигурой, он с привычным выражением лица кивнул ему, велев лишь отнести картину в кабинет.
Вэнь Сяоянь надул щеку. Картина была плотно и скрытно обернута черным холстом, укутана на совесть, так что заглянуть внутрь не было никакой возможности.
Помощник уставился на него, затем перевел взгляд обратно на Хэ Цюйхана. Руки, обнимавшие холст, сжались еще крепче.
— Прошло три года, а он все норовит вручить ее именно сейчас, — презрительно усмехнулся Вэнь Сяоянь. Скользнув взглядом по удаляющейся в кабинет фигуре помощника и уставившись на невозмутимое лицо Хэ Цюйхана, он без труда догадался, чего добивался тот человек.
Заставить Хэ Цюйхана одуматься и снова полюбить его? Просто впору мечтать.
Хэ Цюйхан равнодушно бросил на него взгляд, шагнул вперед и тоже направился в кабинет. На его белом высоком воротнике свитера покачивалось длинное серебряное ожерелье, а в спину летело не терпящее возражений:
— Больше кинзы.
Раз уж молодой господин Вэнь изо дня в день придумывал все новые изыски, лично заявляясь к нему стряпать, разве мог он отвергнуть чужую доброту? Хотя он и не понимал, какие цели преследовал тот человек, судя по всему, он твердо вознамерился наладить отношения между ними, а поскольку в этом не было ни малейшего вреда, Хэ Цюйхан принял всё как должное.
Вот только их вкусы действительно кардинально отличались: Вэнь Сяоянь уже несколько недель был вынужден есть здесь ненавистную ему кинзу и при этих словах без утайки нахмурился, глядя на лежавший на разделочной доске недорезанный огромный пучок зелени.
Когда Хэ Цюйхан вошел в кабинет, помощник уже пристроил картину в небольшом углу, даже не думая ее разворачивать. Обернувшись, он увидел стоящего у него за спиной Хэ Цюйхана. Поймав его вопросительный взгляд, он долго мялся, наконец выдав:
— Очень... произведение искусства.
Бровь Хэ Цюйхана дернулась.
Холст был в несколько слоев обмотан водонепроницаемым скотчем, помощник немного помедлил, достал из кармана канцелярский нож и ловко разрезал упаковку, все это время держа картину лицевой стороной вниз, после чего решительно поднялся и заявил, что откланяется.
Хэ Цюйхан рассеянно кивнул: едва помощник вышел из кабинета, как Вэнь Сяоянь уже привычной дорогой проскользнул внутрь.
— Чего не смотришь? — Вэнь Сяоянь уже успел с минуту постоять в дверях, и видя, что тот не спешит действовать, легко нахмурил брови, издал недовольный цыкающий звук, подошел и сам, наклонившись, развернул полотно.
На лице Вэнь Сяояня проступило крайнее изумление. Это оказалась... быть может, в глазах художника обнаженное тело тоже было частью нормального художественного стиля, но сейчас Вэнь Сяоянь почувствовал сильное раздражение. Грубо прислонив картину к стене, он скрестил ноги и руки на груди, уставившись на реакцию Хэ Цюйхана.
Он вспомнил, как месяц назад, когда он пришел к Хэ Цюйхану, тот открыл дверь в шелковом халате, полностью обнажая мощные, развитые грудные мышцы — это была вовсе не та подтянутая жесткость, что появляется от ежедневных тренировок в спортзале, напротив, формы выглядели мягкими. По сравнению с картиной становилось очевидно, что Ань Линь еще не видел его тела, иначе как он мог изобразить все настолько гладким.
Настроение Вэнь Сяояня немного улучшилось, и даже картина сразу показалась вполне сносной. Это полотно целиком и полностью было плодом бурной фантазии художника: мужчина, чье лицо ничем не отличалось от лица Хэ Цюйхана, с закрытыми глазами лежал среди разноцветных морских волн, причем сам он казался еще более ослепительным, чем окружающее буйство красок.
Часто говорят, что картины отражают внутренний мир человека. Если судить по тому, что было три года назад, Ань Линь, вне всякого сомнения, любил Хэ Цюйхана — эмоции были настолько сильными, что даже двухмерное изображение казалось живым, и вот-вот казалось, что мужчина в центре полотна откроет глаза.
Ярко, призрачно-красочно, обнаженно, но свято. Однако Хэ Цюйхан чувствовал во всем этом лишь печаль. Когда воспоминания о пережитом всплывали вновь, они уже казались чужой историей, поэтому он лишь с безразличным выражением лица привычно отдал распоряжение:
— Помоги повесить.
— Куда повесить? — автоматически переспросил Вэнь Сяоянь, тут же сообразив, в чем дело, и с кривой улыбкой послушно поднимая картину, хотя зубы его при этом скрипели: — Ты еще и повесить хочешь?
— Написано неплохо, — приподнял брови Хэ Цюйхан. — Повесь у лестницы, побеспокою господина Вэня.
Вэнь Сяоянь в упор смотрел на его лицо, прекрасно понимая, что Хэ Цюйхан уже давно всё отпустил. Быть может, для кого-то другого вывешивание картины означало бы тоску по прошлому и воспоминания, но в исполнении Хэ Цюйхана это было проявлением полного и абсолютного равнодушия.
Тогда зачем ее вешать? Пусть Вэнь Сяоянь и понимал это, на душе все равно было препротивно. Раньше он бы наверняка презрительно фыркнул, но времена изменились: если бы он снова начал выражать недовольство, Хэ Цюйхан в первую очередь испытал бы раздражение.
Хэ Цюйхан всегда уважал искусство. Причем здесь даритель? Раз уж хорошо написанную картину принесли в подарок, почему бы не выставить ее напоказ? Работы Ань Линя они с тем вдвоем уже взвинтили до почти ста миллионов за штуку, и если бы ему самому захотелось заполучить такую, пришлось бы участвовать в аукционе, так что доставшееся даром полотно по праву принадлежало ему.
Закончив вешать картину, Вэнь Сяоянь принялся с грохотом кромсать овощи ножом. Проходя мимо двери с чашкой кофе в руке и размышляя о том, что за этот месяц их отношения заметно улучшились и этот человек даже готовит ему еду, Хэ Цюйхан вежливо поинтересовался:
— Кто тебя разозлил?
— Я вообще склонен злиться, — с усмешкой бросил Вэнь Сяоянь.
Хэ Цюйхан уже привык к его едким речам и непредсказуемому нраву. Сделав глоток кофе, он поставил перед ним тот самый холодный чай, что Вэнь Сяоянь заварил ему с утра. Чай был слишком терпким, Хэ Цюйхану такое не нравилось, и он небрежно обронил:
— Тогда злись поменьше.
Поведение Хэ Цюйхана было настолько естественным, что Вэнь Сяояню вдруг показалось, будто они стали значительно ближе. Скользнув взглядом по стоявшей перед ним чашке, он улыбнулся, приподнял брови, глядя на четкий профиль Хэ Цюйхана, и голос его неуловимо изменился:
— Ребрышки на пару или в кисло-сладком соусе?
— Мне всё равно, — Хэ Цюйхан был совершенно не привередлив.
Как бы он ни гнал от себя подобные мысли, ему уже были ясны намерения Вэнь Сяояня. Хэ Цюйхан вырос в тепличных условиях, и в глубине души в нем все же жила доля высокомерия: бывший соперник в любви моет ради него руки и колдует у плиты... Ростом они были примерно равны, комплекцией тоже не слишком отличались, хотя оставалось загадкой, чем именно он вдруг привлек этого человека.
Когда они находились по разные стороны баррикад, Хэ Цюйхан запомнил его как человека холодного и ветреного. В те времена, даже когда тот соперничал с ним в ухаживаниях, фактически вся инициатива исходила преимущественно от Ань Линя. И хотя сейчас он не понимал редкостного, невиданного прежде лица, которое Вэнь Сяоянь поворачивал к нему, он без стеснения принимал это.
У Вэнь Сяояня была пресловутая страсть ко всему новому, которая обычно угасала за три дня, и кто знает, не пропадет ли у него интерес в любой момент. Быть может, уже завтра.
— Тогда пусть будут на пару, — Вэнь Сяоянь с безупречной техникой нарезки кромсал овощи и между делом ненавязчиво поинтересовался: — Какие планы на вторую половину дня?
— В больницу, — ответил Хэ Цюйхан.
Брови Вэнь Сяояня снова взлетели вверх. Вспомнив те конфеты, что он в последнее время замечал на тумбочке у входа, он подозрительно сдвинул брови:
— Денег у него теперь хватает, неужели ты до сих пор оплачиваешь лечение его младшего брата?
Хэ Цюйхан допил кофе, прислонился спиной к косяку и, опустив веки, бесстрастно произнес:
— Поеду в последний раз.
Фан Сяонянь носил фамилию отца, а Ань Линь — матери. Они были родными братом и сестрой по обоим родителям, но те уже ушли из мира сего. Семья Ань Линя была зажиточной средней руки, из-за необходимости подрабатывать он не мог ухаживать за мальчиком целыми днями, и до сих пор за ребенком ухаживала тетя, заменяющая ему мать.
У мальчика было врожденное альбиносимптомы и тяжелая форма депрессии. С тех пор как Хэ Цюйхан начал ухаживать за Ань Линем и до сегодняшнего дня прошло восемь лет; раньше он ездил туда каждую неделю, теперь — раз в месяц.
Для семнадцатилетнего подростка состояние здоровья уже заметно улучшилось: помимо обязательных еженедельных осмотров, он уже мог ходить в школу и нормально общаться с людьми. Хэ Цюйхан мог бы легко всё отпустить, но врач сказал ему: Для больного ребенка ты уже стал неотъемлемой частью его жизни, и просто исчезнуть было бы слишком жестоко.
http://bllate.org/book/33763/4152408
Готово:
