Силуэт Сунь Цзючэня постепенно словно застыл.
— Тот мой младший братец завидовал отцовскому вниманию ко мне: всё, что было у меня, он непременно норовил отнять, а если не мог забрать, то уничтожал. Стоило выпасть малейшей возможности, как он тут же принимался унижать меня ради забавы. Разумеется, слуги во всём повиновались главной госпоже, так что отсутствие с их стороны открытой травли уже можно было считать удачей.
Сунь Цзючэнь, словно отходя от оцепенения, тихо произнес:
— Они сейчас...
— Все мертвы. — В голосе Чэн Ецю не слышалось ни обиды, ни облегчения — лишь капля скорби. — Братец погиб прямо у меня на глазах.
Сунь Цзючэнь замер.
— Началось всё с того, что тот братец, затаив обиду после очередной особой отцовской заботы обо мне, тайком подслушал разговор отца с матушкой. Как назло, отец тогда застрял на узловом этапе прорыва и задумал выломать у меня ребро, чтобы сварить из него пилюлю. Матушка горько молила о пощаде, но отец уже принял решение и бросил в сердцах: «Рано или поздно я целиком пущу его на пилюли, сейчас речь всего лишь об одном ребре». И этот разговор как раз услышал младший братец.
— Он...
Чэн Ецю вдруг как-то самозабвенно и горько усмехнулся:
— Сам не знаю, о чём он думал. На следующий день он выволок меня к задней калитке, жестоко избил, едва не забив до смерти, и безумно орал, что я проклятое исчадие ада. А когда закончил избивать, сунул мне за пазуху кошель с серебром и велел катиться к чертям и больше никогда не возвращаться.
Сунь Цзючэнь остолбенел.
— Увы, мой отец к тому времени уже находился на Стадии Закладки Основы, разве мог я уйти далеко? Меня поймали и стали допытывать, кто помог мне бежать, и вышли на младшего братца. Узнав, что тот был в курсе его планов скормить меня котлу для пилюль... — Голос Чэн Ецю резко упал до шепота. — Отец собственноручно забил до смерти собственного кровного сына.
Главная госпожа тут же сошла с ума и спустя несколько дней скончалась. А причиной, по которой отец убил законнорожденного сына, оказалось лишь нежелание, чтобы посторонние прознали о моем телосложении.
Чэн Ецю повернулся и посмотрел на Сунь Цзючэня:
— Только тогда я понял, насколько этот человек эгоистичен и холоден. Плоть и кровь для него — не более чем ступени на пути культивации.
На лице Сунь Цзючэня проступило странное выражение скорби, а за этой скорбью таилась невыносимая боль.
Лунный свет пал на слегка дрожащие руки Сунь Цзючэня, и Чэн Ецю смутно показалось, будто собеседник наконец сорвал маску, которую носил не снимая.
В его груди вдруг мелькнула дерзкая догадка.
Чэн Ецю сделал два шага навстречу Сунь Цзючэню, и голос его зазвучал отрешенно:
— Старший братец Сун, с тех пор я страшно боялся. Я ведь так уважал его, так верил ему, считал самым надежным человеком в этом мире, а он вовсе не видел во мне родного ребенка и даже за человека не почитал. Неужели на свете и впрямь существуют те, кто ради культивации готов идти на любые крайности? Что я сделал не так, за что меня было запирать, выкачивать кровь и вырезать кости?
Плечи Сунь Цзючэня затряслись еще сильнее. Духовная энергия вокруг заволновалась от его бурных эмоций, поднимая вихри и разметывая пыль по земле.
Однако в конце концов Сунь Цзючэнь успокоился.
Он неожиданно шагнул вперед, мягко обнял Чэн Ецю, и голос его в какой-то момент стал хриплым:
— Не бойся, младший соученик Чэн. Теперь, пока я жив, даже ценой собственной жизни я никому не позволю вновь сотворить с тобой подобное.
Каждое слово звучало весомо и твердо, как падающие на камень драгоценные нефриты.
Чэн Ецю позволил Сунь Цзючэню обнимать себя, ощущая, как всё крепче сжимаются его руки, а сам бросил глубокий взгляд поверх чужого плеча на висевшую в небе чистую, яркую луну.
Он и впрямь угадал.
Сунь Цзючэнь... тоже переродился.
Младший соученик Чэн даже не испытал особого удивления.
Неужели в этой жизни поведение Сунь Цзючэня так разительно отличалось от прошлой — с самого начала он казался донельзя участливым.
Опустив взгляд и слушая слова Сунь Цзючэня, Чэн Ецю оставался совершенно равнодушен.
Сейчас его волновало лишь одно: раз Сунь Цзючэнь вернулся из прошлого, то что он намерен предпринять в этой жизни?
Неужели вновь, как в прошлую эпоху, попытается заманить его в Малую Обитель и превратить в живой женьшень, принадлежащий исключительно ему?
При воспоминании о пережитых муках сладкоречивые клятвы Сунь Цзючэня у самого уха показались до нелепого смешными.
В груди Чэн Ецю внезапно вспыхнуло пламя: ему так и хотелось сию секунду оттолкнуть Сунь Цзючэня и прямо спросить, чем же он перед ним провинился, раз тот заставил его страдать целую жизнь, да еще и считает, что этого мало?
Но в то же время Чэн Ецю отчетливо понимал: невиновный человек страдает из-за своего сокровища.
Пожалуй, в глазах Сунь Цзючэня величайшим грехом было то, что он не пожелал по доброй воле преподнести в дар Кость Небесных Звезд и сам не бросился в котел, чтобы выплавить пилюлю, способную помочь тому вознестись.
Чэн Ецю на мгновение прикрыл глаза.
Бушевавшее в сердце пламя постепенно погасло.
Когда Чэн Ецю заговорил снова, тон его сделался мягким:
— То, с каким чувством старший братец Сун относится ко мне, поистине трогает до глубины души. Не знаю, какую благодать я накопил в прошлой жизни, раз в этой удостоился такой заботы от старшего брата.
Сунь Цзючэнь разжал руки, обнимавшие Чэн Ецю. Лицо его казалось сложным, губы шевельнулись, будто он хотел что-то добавить, но в конце концов он произнес лишь:
— Я просто делаю то, что должен.
Он слегка одернул рукава, и в мгновение ока перед ним снова предстал мягкий и учтивый благородный муж, после чего перевел тему:
— К тому методу, что передала тебе матушка, тебе стоит отнестись со всей осторожностью.
Чэн Ецю и сам пребывал в сомнениях, стоит ли ему применять технику, которой научила Се Жохе, а услышав это от Сунь Цзючэня, даже захотелось усмехнуться.
Что, неужто Сунь Цзючэнь испугался, что в будущем этот способ применят против него самого?
Тогда он зря тратит нервы.
Чэн Ецю нарочито протянул:
— Неужели старший братец Сун считает этот метод скверным?
Сунь Цзючэнь прошелся шагом в сторону, показывая Чэн Ецю знаком следовать за ним, и покачал головой:
— Техники двойного совершенствования и собирания энергий — это все же окольные пути, а путь самосовершенствования тернист. Всегда найдутся любители срезать углы, вот только за то, что сэкономили силы на одной дороге, придется вдесятеро, в сто раз расплачиваться в другом.
http://bllate.org/book/33554/4124187
Готово: