Это комичное доказательство лишь подтверждало, что решение хорошего друга порвать все связи на первом курсе было абсолютно верным, а попытка возобновить дружбу из жалости оказалась нелепой ошибкой.
Юань Фужэнь достал ключ и подцепил им замочную скважину.
Как назло, Тун Юйгуй тыльной стороной ладони потёр то место, куда только что пришёлся поцелуй, и Юань Фужэнь небрежно бросил ключ за спину. Тот пару раз отскочил от столешницы и затерялся где-то в комнате.
— Ты!
Тун Юйгуй не стал спорить с ним, бросился к столу и принялся судорожно шарить вокруг. С завязанными руками он с трудом попытался отодвинуть пиалу с тушёными грибами и пекинской капустой, раздался звонкий трещот, и тёплый бульон брызнул ему на ноги, а осколок фарфора подпрыгнул на подъеме стопы и чиркнул по ногтю.
Уловив аромат жареной утки, он с уверенностью мог сказать, что кусок мяса упал рядом с его пяткой.
В голове пронеслось головокружительное блядь.
К счастью, это была всего лишь треснувшая пиалушка, а не тот маленький глиняный горшочек для супов, который Юань три года назад привёз из Фошаня.
— Не двигайся.
Чья-то рука легла ему на колено — Юань Фужэнь опустился на колени прямо в лужу грязной похлёбки. Полотенце мягко и методично протирало его голень, доходя до межпальцевых промежутков. Щекотка была невыносимой, и он попытался отнять ногу, чтобы избавиться от этого унизительного положения, но его прижали сильнее.
— На полу могут быть мелкие осколки, посиди пока смирно.
Тот, кто только что несколько раз водил его за нос, теперь так униженно пресмыкался. Ему стало отчасти смешно, но грудь при этом сдавило тяжёлым комком, не давая сделать полноценный вдох.
Сукин сын.
Стоявший на коленях человек поднялся. На полу всё ещё белела лужа.
Руки пахли знакомым растительным маслом, с них капал бульон; они хотели было потянуться к нему, но замерли на полуслове.
Юань Фужэнь произнёс:
— Ты заплакал, мне на волосы накапало.
Тун Юйгуй догадывался, что его собственное лицо выглядит куда хуже, чем этот бардак на полу.
— Ты доволен?
— Что? — Юань Фужэнь тупо стоял столбом, словно это он двое суток пролежал в гостинице с заторможенной реакцией.
— Реквизит сломан, пиалу разбили, а я всё ещё прикован к тебе.
— Ты доволен?
Юань Фужэнь больше ничего не сказал. Он присел на корточки и принялся споро хлопотать по хозяйству. Перед глазами Тун Юйгуя оставался лишь тусклый потолок серовато-белого оттенка, но звуки с пола не прекращались, словно оплетая его со всех сторон.
Щёлк — наручники открылись.
Он потряс затекшей шеей, и к нему тут же протянулась рука, начиная мягко массировать кожу.
Увы, перетруженное тело уже никуда не годилось, и даже такие лёгкие касания отдавались жжением, от боли хотелось сломиться пополам.
Он беззвучно открывал рот, но сил издать хоть звук от боли у него не было.
Никогда ещё он так остро не осознавал, до чего же он абсолютно бесполезен для Юань Фужэня. Лучшее решение, которое он мог принять ради них обоих, — это немедленно порвать раз и навсегда.
Разрубить. Оборвать.
Разрубить... да только разве оборвешь?
Лотосовые корни тянутся нитями, утиный бульон высох, но остался липким, а руки Юань Фужэня до сих пор до конца не отмылись от запаха еды.
Юань Фужэнь сказал:
— Давай сначала поедим.
Он не рождался с привычкой повторять эту фразу. Но с тех пор, как со студенческих времён — когда Тун Юйгуй ночами напролёт сидел за чертежами, а после воссоединения и совместной жизни пошли сверхурочные, званые обеды и прочая суета — тот постоянно оказывался завязан по рукам и ногам, раз за разом перенося свидания.
Поначалу он устраивал допросы, срывался, молчал как рыба или отхаживал Тун Юйгуя по заднице.
Даже после воссоединения ничего не изменилось: они сидели друг напротив друга, спали в одной постели, словно продолжая свои студенческие годы.
Однажды посреди ночи отключили электричество, и этот Тюн притащился пешком на пятнадцатый этаж. Еда в холодильнике давно остыла, а в морозилке оттаивало мясо.
Он зажёг свечу, накапал расплавленный воск на угол стола и кое-как закрепил её вкривь и вкось, пока он не застыл.
К счастью, пару дней назад они готовились к романтическому ужину при свечах, пусть он и сорвался почти в самом начале.
Тун Юйгуй уткнулся носом в тарелку и захрустел с громким звуком, похожим на работу экскаватора. Не разбирая, горячее или холодное, он заталкивал еду в рот полными горстями.
Сердце Юань Фужэня сжималось от боли: с чего это его А-Юй докатился до такого?
Кое-как проглотив всё до конца, он даже рта раскрыть не успел, как Тун Юйгуй крепко обнял его, и голос вибрировал прямо в барабанных перепонках: «Госпожа, как же ты добра ко мне! Этот заказчик — просто нелюдь, больше десятка часов... Ни пол-обеда тебе, ни печеньки, ни семечек!»
Потеряв всякое желание препираться и выяснять, кто тут главный, Юань Фужэнь каждый раз, когда Тун Юйгуй опаздывал, неизменно повторял одно и то же.
Давай сначала поедим.
Тун Юйгую вовсе не нравилась эта фраза.
Сначала, в первый или второй раз, он ничего не замечал, но со временем, когда это стало повторяться слишком часто, ему претило смотреть, как Юань Фужэнь сдерживает лицо, сидит напротив и молча, ложка за ложкой, проглатывает горечь, которую сам же себе и заварил.
Иногда, закончив трапезу, он спрашивал Юань Фужэня: «Ну вот, поели, хочешь мне что-нибудь сказать?»
Юань Фужэнь загадочно улыбался: «Ложись спать». Иногда в его карих глазах отражалась собственная измождённость Тун Юйгуя, и тогда голос Юаня звучал ещё мягче и глуше: «Ложись, постель уже расстелена».
А в другой раз, когда он наседал с расспросами, Юань отвечал: «Я пока ел, всё забыл».
Каждый раз во взгляде читалось одно и то же. Как можно было забыть о своей боли после стольких нарушенных обещаний?
Но Юань Фужэнь был по-своему прав: до отхода копыт оставался всего час, а если продолжать препираться, то на нежность времени вовсе не останется.
В конце концов, предали-то вовсе не его, у него не было ни прав, ни оснований качать права.
После ужина он словно на невидимой ниточке поплелся за Юань Фужэнем, переходя из кухни в ванную и обратно в главную спальню. Добравшись до спальни к вечеру, Юань Фужэнь отложил лопатку, чмокнул его в ухо и усмехнулся:
— Комнатная собачонка, — изрёк он.
Раздвинув шторы, они увидели всё ту же хмурую пасмурность, ни намёка на закат.
Юань Фужэнь раскрыл блокнот на второй странице и стёр с лица улыбку.
— 23 декабря 2005 года, ты шёл рядом с какой-то девушкой, похоже, вы встречались несколько дней.
— Можешь оправдаться. Прошу.
Характер Юань Фужэня описать непросто. В Тун Юйгуе живет искра детской чистоты, но она же способна ранить окружающих.
Человек должен быть честен с самим собой.
— 23 декабря 2005 года, — повторил Тун Юйгуй.
— Именно так, — в груди Юань Фужэня шевельнулось недоброе предчувствие.
— В те времена мы ведь ещё не путались друг с другом, верно?
Эта фраза провела чёткую черту сквозь десятилетия, острую, как лезвие.
Юань Фужэнь захлопнул блокнот в чёрном переплёте, тут же снова раскрыл его, поднял над лицом и закрыл глаза.
— А-Юй, — голос его пересох так, будто он хлебнул песку из бархана, — человек должен быть честен с самим собой.
Сердце Тун Юйгуя пропустило удар, а блуждающий взгляд случайно упал на цепь в углу кровати; он заставил себя ожесточиться и огрызнулся:
— Разве я не прав? Наша первая ночь... случилась в вечер последнего экзамена за первый семестр моего первого курса.
— На следующий вечер после экзамена. Днем мы ездили к Источнику пяти драконов и на площадь Цюаньчэн, — тут же поправил его Юань.
— И какая разница? — бросил Тун Юйгуй.
В горле Юань Фужэня застрял старый, заскорузлый камень, за годы превратившийся в неизлечимую хворобу. Он не пробивал легкие и не давил на сердце, но неизменно лишал его дава речи в самые неловкие моменты.
С этим камнем на горле он горько усмехнулся:
— А-Юй, на этот раз право принимать решение принадлежит тебе.
— Если тогда в твоем сердце к ней теплилось хоть полкапли чувств, а наша с тобой нежность произошла уже потом...
— Мне следовало бы проявить уважение к порядку очереди.
Их взгляды встретились.
То ли из-за пасмурного дня, то ли оттого, что уже подступила осень, в гостевой спальне было зябко до дрожи. Даже белый свет ламп казался отблеском снега.
Тун Юйгуй вцепился в воротник Юань Фужэня, плавно притянул его к изголовью кровати, прижимая к себе всем телом — от голеней до груди, ощущая всю тяжесть и тепло этого человека.
Он нащупал конец цепи и вложил его в руку человека сверху.
Колющие искорки во взгляде Юань Фужэня мгновенно погасли; он зарылся носом ему в шею, тычась влево и вправо, жадно вдыхая его запах и глядя на него снизу вверх. Тун Юйгуй же лишь легко отвернул голову и закрыл глаза.
— Ты прав.
— Человек должен быть честен с самим собой. Какими бы ни были наши отношения в те дни, я никогда не любил ту сокурсницу. Те несколько дней общения... мне стыдно перед тобой.
— Двадцать четыре часа прошли, я снова твой.
— Давай, — его губы коснулись уха мужчины сверху, зазвучав словно в бреду. — Заставь меня заплатить цену... Мне стыдно.
Нержавеющая цепь несколько раз подпрыгнула на кафельной плитке, издав серию звонких ударов.
Инструментом, который выбрал Юань Фужэнь, стали его собственные руки и ноги — он запер старого любовника, с которым они провели больше десяти лет, зафиксировав его в унизительной позе.
Тун Юйгуй не сопротивлялся и принял всё до конца.
В ванной комнате — и от пара, и от света — было чересчур тепло.
Раньше Тун Юйгуй не любил принимать ванну, считая это пустой тратой времени. Но сейчас, лишь бы потянуть время и не оказаться прикованным к изголовью кровати, он был готов полностью отдаться этому уютному теплу.
Горячая вода всё ещё набиралась, и он зачерпнул ладонью немного влаги, плеснув прямо в лицо сидевшему напротив. Из-за густого пара тот почти не видел мелких морщинок вокруг его глаз.
Мягкое, источающее тепло кипятка марево согревало сердце в груди. Запечатанный наглухо рот теперь мог свободно приоткрыться в этом расслабляющем паровом коконе.
Тун Юйгуй отпил глоток жасминового чая с деревянного подноса, чтобы промочить горло.
Он не собирался оправдываться за свои ошибки. Но если искать первопричину, во всём была виновата лишь внезапная доброта Юань Фужэня, принесшая столько хлопот.
Время откатилось назад, к 19 декабря того года.
Стоял редкий для тех мест безоблачный день после оттепели, и даже северный ветер послушно затаился за горным склоном, не смея мешать ласковым лучам солнца.
Даже старина Лао Шэ наверняка оценил бы такую мини-зиму. Хрупкая белизна больше не задерживалась даже на самых высоких кронах тополей, то и дело осыпаясь вниз мелкой пудрой, и лишь на затененных подоконниках громоздились тяжелые, строгие полосы изморози, накопившие за годы суровый нрав.
Талая вода полностью ушла в землю, ходить было приятно. После ужина Тун Юйгуй чуть дольше обычного засиделся на баскетбольной площадке. Натешившись вдоволь и оглядевшись по сторонам, он обнаружил у входа не пропущенный вызов на телефоне, а лицо, от которого у него мурашки шли по коже — ещё до всяких встреч.
Мистер 808.
Попросить божество войти легко, а вот выпроводить — целая беда.
К счастью, этот 808-й вещал точь-в-точь как заправский NPC, выдающий квесты: он завёл старую песню про матанализ, пока еще не требуя с него никакой другой дани.
Тун Юйгуй вовсе не горел желанием оставаться с ним наедине и, проявив фальшивую сметливость, предложил переместиться в общежитие, чтобы подтянуть предмет вместе с остальными соседями по комнате.
Как назло, за исключением старосты, который до утра доделывал курсовую, остальные парни отчаянно нуждались в разборе сложных тем по матанализу. Перебивая друг друга, они засыпали его вопросами, в итоге затянув визит так называемого хорошего друга допоздна.
Прозвенел звонок, и только тогда компания опомнилась. Посовещавшись, они решили оставить этого товарища ночевать, определив его на свободную на одну ночь койку старосты.
Посреди ночи сквозь полусон Тун Юйгуй почувствовал, как край его одеяла откинулся, внутрь проскользнула чья-то рука, а затем чьё-то тело прижалось к нему вплотную.
Широко раскрытые глаза уперлись в блеск чужих очков совсем рядом. Кто же это был, если не сам 808-й?
http://bllate.org/book/33408/4104093
Готово:
