В конце концов, завоевать Поднебесную можно с помощью воинов и полководцев, но управлять страной всё равно приходится опираясь на гражданских чиновников.
Лучший способ помешать чиновникам сплотиться — собрать недавних врагов вместе, чтобы они взаимно сдерживали друг друга.
То, что Цинь Ли поставил его на первое место, уж точно не было проявлением нежности или наградой для своего так называемого любовника.
Он явно подозревал его в привязанности к прежнему господину и злых умыслах, а потому заставил гореть на медленном огне!
Вокруг него одни политические противники, Ли Сюэхун сам едва держится на плаву, так что опереться на него нельзя. Чтобы закрепиться при новом дворе, Се Линьчуаню поневоле приходится полагаться на императорскую милость Цинь Ли.
Задавить сдавшихся чиновников, проявить бдительность к нему самому, принудить к покорности — одним выстрелом убить трёх зайцев.
Это так в стиле Цинь Ли.
В прошлой жизни его постоянно держали в заточении, а поскольку он отказывался склонять голову и подчиняться Цинь Ли, тот, разумеется, не давал ему никаких официальных должностей.
Это также избавило его от ранних столкновений с этими сановниками.
Лишь позже, когда он решил объединить усилия с Ли Сюэхун ради мести, его тон смягчился, чтобы умиротворить Цинь Ли, и только тогда он добился некоторой власти и свободы.
В то время он думал лишь о том, как скинуть Цинь Ли с престола, и у него не оставалось лишних сил на борьбу с Мэй Жогуаном и Янь Цюном.
В итоге, когда Цинь Ли лишился трона, оба этих негодяя сами не знали от чьей руки погибли в ходе дворцового переворота.
Се Линьчуань всегда отличался тем, что за добро платил добром, а за зло, разумеется, непременно отвечал местью.
Он поднял голову и бросил взгляд на фигуру, возвышавшуюся во главе великого чертога.
Цинь Ли в короне с девятью драконами и жёлтых с чёрным драконьих одеждах шаг за шагом поднимался по императорским ступеням к своему драконьему трону.
Ли Сюэхун, переставший быть государем, стоял в передней части зала и, зачитав указ об отречении, низко склонившись, опустился на колени перед Цинь Ли, признавая себя подданным.
В этот момент у всех в душе — будь то сподвижники нового императора, поднявшиеся вместе с ним, или прежние сановники, сложившие оружие, — шевельнулась горечь.
Цинь Ли официально взошёл на престол, провозгласив девиз правления Яо, щедро наградил гражданских и военных чинов, объявил всеобщую амнистию и назначил на месяц позже церемонию жертвоприношения Небу.
Церемония наконец подошла к концу, однако Цинь Ли не стал, по заведённому обычаю, устраивать триумфальный пир для успокоения сердец подданных, а вместо этого лично повел вельмож из императорского города к рыночной площади на юге столицы.
Поначалу сановники ничего не понимали, но стоило им увидеть возвышавшуюся на площади огромную пирамиду — цзингуань, сложенную из человеческих голов, как они остолбенели от ужаса.
Эта погребальная насыпь в человеческий рост достигала высоты в два-три человека и была выстроена в виде остроконечной башни из толстых брёвен толщиной с чашу.
На ней сплошной массой громоздились засохшие в крови головы и тела; некоторые уже успели раздуться и источали зловоние, зрелище было поистине жуткое.
Военные в основном отнеслись к этому равнодушно, тогда как гражданские чиновники поголовно нахмурились.
Особенно те из них, кто ранее сдался на милость победителя: столкнувшись со столь недвусмысленным предупреждением и устрашением со стороны Цинь Ли, они побелели как полотно и боялись даже вздохнуть полной грудью.
Цинь Ли стоял в самомпереди, с довольным видом наблюдая за испуганными и трепещущими лицами окружающих, и молчал.
Смысл был предельно ясен: любого, кто в будущем посмеет пойти против него, ждет именно такая участь!
Некоторое время царило полное молчание, и лишь два-три смельчака принялись льстиво приговаривать:
— Ваше Величество одерживает победу в каждой битве, ваша воинская слава внушает ужас всякой мелкой шпане.
Остальные сановники поспешно подхватили похвалы, а вот проклинали ли они в душе Цинь Ли как кровожадного тирана — оставалось только гадать.
Холодный, пронизывающий взгляд Цинь Ли по очереди скользнул по их лицам и в конце концов остановился на Се Линьчуане. Внезапно он усмехнулся:
— Что генерал Се думает об этом?
В прошлой жизни Се Линьчуаню довелось насмотреться на свирепые и жестокие выходки Цинь Ли, и для него, человека современного склада, подобное, разумеется, было совершенно неприемлемо.
Он заранее ожидал, что Цинь Ли обратится с вопросом именно к нему, и спокойно произнес:
— Ныне Поднебесная только что обрела мир, и подобный шаг вряд ли пойдет на пользу успокоению сердец простого народа.
Цинь Ли слегка прищурился и цыкнул языком:
— Генерал Се это сейчас учит меня, как поступать?
Он уже взошел на престол и теперь должен был называть себя мы, однако еще не успел привыкнуть к этому слову, да и никто не осмеливался ему напомнить.
В прошлой жизни Се Линьчуань непременно принялся бы насмехаться над его жестокостью и свирепостью, но теперь он решил действовать иначе.
Поразмыслив мгновение, Се Линьчуань спролсил:
— Интересно, что за люди здесь собрались?
Цинь Ли не утруждал себя ответом и лишь небрежно махнул рукой, после чего следовавший за ним Цинь Юнъи тут же пояснил:
— Небольшая часть — это упрямые остатки войск прежней династии, но большая часть — воины Армии князя Яо, которые посмели заняться грабежом и убийствами в городе и нарушили воинский устав. Все они были обезглавлены прямо на улицах.
Число погибших по этой причине даже превосходило количество павших при штурме от рук противника.
Цинь Ли проявил такую жестокость, что казнил даже собственных солдат; сдавшимся сановникам поневоле приходилось крепко призадуматься, стоит ли им двоить душу и заглядываться на прежнюю династию.
Он легко поглаживал пальцами не расстававшуюся с ним шпану с рукоятью в виде головы дракона, а взгляд его скользнул по Се Линьчуаню, выискивая на том выражении испуга или покорности.
Однако собеседник по-прежнему сохранял невозмутимый вид и переспросил:
— Интересно, зачем Вашему Величеству понадобилось возводить это цзингуань?
Цинь Ли презрительно хохотал:
— Разве ты, будучи великим генералом, никогда не водил войска в походы? Тех, кто творит беззаконие и занимается грабежами и убийствами, разумеется, нужно покарать, чтобы другим неповадно было.
Сановники, которых фактически сравнили с теми самыми курами, дружно и молча опустили головы.
Се Линьчуань неторопливо произнес:
— Причина, по которой необходимо казнить нарушителей дисциплины ради устрашения остальных, заключается в том, что они притесняют невинных людей, из-за чего простой народ начинает бояться и ненавидеть победоносную армию, отказываясь признавать Армию князя Яо и Ваше Величество в качестве нового правителя. Верно?
Цинь Ли лениво бросил:
— Разумеется.
Се Линьчуань продолжил:
— Но возведение подобных цзингуань, помимо устрашения нарушителей закона, лишь сеет панику среди простых людей и точно так же вредит доброй славе Вашего Величества. Они-то думали, что со сменой императора настанут мирные и счастливые дни, а в итоге им приходится и дальше жить в страхе и тревоге.
Взгляд Цинь Ли помрачнел.
Эти слова задели за живое и его самого, и Не Дуна с остальными.
Не Дун как-то говорил Ли Сюэхуну в небесной тюрьме, что они и впрямь подняли восстание лишь потому, что жить стало совершенно невыносимо.
Цинь Ли вспылил, лицо его помрачнело: в первый же день своего восшествия на трон он столкнулся с тем, что Се Линьчуань посмел прилюдно бросить вызов его авторитету.
Окружающие сановники трепетали от страха, и даже Янь Цюн с Мэй Жогуаном сочли, что храбрости Се Линьчуаня можно только позавидовать, вот только жить ему, судя по всему, оставалось считанные мгновения — не ровен час, он сам окажется частью этой погребальной насыпи.
Се Линьчуань же ничуть не выказывал паники из-за своего шаткого положения и продолжил:
— Солдаты служат каждый своему господину, командир велит им убивать — они убивают, они всего лишь жалкое оружие, рукоять же меча зажата в руках вражеского полководца.
— Если Ваше Величество хочет кого-то устрашить, так следовало бы повесить там мою голову — голову полководца.
Цинь Ли помрачнел, в глазах его мелькнуло раздражение, но стоило ему представить, как та самая красивая голова Се Линьчуаня видит там, белая и опухшая, как он вдруг понял, что цзингуань выглядит уже не так уж привлекательно.
Поразмыслив немного, он умерил свой гнев, решив списать всё на то, что Се Линьчуань просто злоупотребляет своей особой милостью и тешит свою доброту.
— Ладно, пускай по-твоему. Эй, пойдите подожгите эту кучу хлама.
Вскоре стражники с факелами бросились вперед и подожгли деревянную башню.
Глядя на то, как огонь пожирает эту гору беспорядочных трупов, окружающие наконец смогли вздохнуть с облегчением и принялись от всего сердца славить мудрость и доблесть Цинь Ли.
Цинь Ли изначально презирал подобную лесть, однако Се Линьчуань в этот момент в самый раз сдержанно и тонко обронил:
— Ваше Величество поистине мудр.
Уголки губ Цинь Ли тут же приподнялись, но он тут же поспешно разгладил их обратно.
Люди — существа всё-таки на редкость упрямые.
Когда льстили другие, Цинь Ли считал это само собой разумеющимся и даже испытывал раздражение.
Но стоило Се Линьчуаню, который обычно смотрел на него с холодным пренебрежением и отказывался подчиняться, уступить и похвалить его, как Цинь Ли ощутил сильнейшее удовольствие.
Хотя собеседник, возможно, бросил это просто к слову.
Заложив одну руку за спину, Цинь Ли сохранял напускную вальяжность и преисполненное величия выражение лица, однако боковым зрением исподтишка следил за Се Линьчуанем.
Глядя на него и так, и эдак, он приходил к выводу, что этой голове всё же лучше сидеть у него на плечах, и даже та красная родинка казалась до странного милой.
В мыслях Се Линьчуаня проносились бурные раздумья: за две прожитые жизни эти четыре слова он произносил всего дважды.
В первый раз — в прошлой жизни, преисполненный коварных замыслов и жажды мести, чтобы усыпить бдительность Цинь Ли и заставить того избавиться от подозрений.
Во второй раз — сейчас: пусть это было лишь эхо чужих слов, но в них всё же затесалась доля искренности.
Если вдуматься, Цинь Ли, хоть и обладал буйным нравом, вовсе не был глуп. Быть может, он из тех, кого нужно гладить против шерсти? Погладишь в нужную сторону — и получишь неожиданный результат.
Сделав пару шагов вперед и едва успев испытать маленькую радость, Цинь Ли вдруг сообразил, что что-то здесь не так: в словах Се Линьчуаня секунду назад явно таился скрытый смысл.
Раз солдаты — это лишь орудие, повинующееся приказам, то и ответственность должны нести те, кто стоит выше.
Раз среди стольких солдат нашлось столько нарушителей закона, не означает ли это, что военачальники из подчиненных Цинь Ли плохо управляли людьми и скверно поддерживали воинскую дисциплину?
И в конце концов, цепочка неизбежно тянулась наверх, превращаясь в его собственный просчет?
Опомнившись, Цинь Ли обернулся и свирепо зыркнул на Се Линьчуаня сузившимися глазами.
Однако тот по-прежнему выглядел невозмутимым, а заметив его взгляд, неторопливо перевел на него глаза.
Се Линьчуань моргнул своими ясными, черно-белыми глазами:
—?
Цинь Ли: «……»
Мало того что разозлил его, так еще и состроил невинную физиономию — просто до зубовного скрежета.
Уставившись на высокий переносицу Се Линьчуаня, Цинь Ли снова почувствовав раздражение от этой ярко-красной родинки.
Цзингуань в любом случае уже сожгли, прямо сейчас разбираться было неудобно, но, поразмыслив, Цинь Ли решил: раз Се Линьчуань и так уже живет в его личных покоях, разве мало будет времени, чтобы с ним расквитаться?
Посмотрев на кислую, то светлеющую, то темнеющую физиономию Цинь Ли, Се Линьчуань сразу догадался, что тот наверняка понял его намёки.
Он был готов держать пари, что Цинь Ли не станет рубить ему голову в такой момент.
Он ставил на кон всё или, проще говоря, проверял, до каких пределов может простираться терпение Цинь Ли по отношению к его дерзости, прежде чем тот сорвется.
Результат оказался очевиден: терпение Цинь Ли в отношении него было поистине велико.
Се Линьчуань тронул себя за лицо: кто бы мог подумать, что даже такой надменный и самовлюбленный тип, как Цинь Ли, падет жертвой слабости к красивым лицам.
Вообще-то внешность генерала Се была в чем-то поразительно схожа с его собственным обликом в современном мире, особенно крошечная алая родинка сбоку на переносице — они располагались в абсолютно том же самом месте.
В прошлой жизни, только попав сюда и впервые заглянув в зеркало, он тогда испытал сильнейшее потрясение, с той поры проникнувшись некоторой мистической боязнью перед неведомым провидением.
Пока языки пламени взмывали ввысь, Се Линьчуань и Цинь Ли, каждый затаив в душе свои замыслы против другого, с умыслом переглянулись и с самым невинным видом отвели глаза.
От автора:
Цинь: Ты часом не меня ли ругаешь! [Ярость]
Се: Мудрость Вашего Величества не знает границ! [Лесть]
Глава 8
Как только Се Линьчуаня выпустили из темницы, его велели поселить во вспомогательном дворце Дворца Цзычэнь, где обитал новый император.
Дворец Цзычэнь служил личными покоями императоров всех прошлых династий; за сотни лет расширений и ремонтов он разросся до невероятных размеров. Передний зал служил Императорским кабинетом для решения государственных дел, в задней части располагался главный зал, два вспомогательных и множество теплых покоев.
http://bllate.org/book/33342/4095932
Готово:
