Дождь шёл уже два часа, переходя с сумерек на сгустившуюся ночную темноту, и останавливаться явно не собирался. К счастью, этот первый весенний дождь был не сильным, и капли, легко постукивая по листьям за окном, лишь придавали некоего очарования этой одинокой ночи.
Впрочем, какое бы очарование ни таило в себе одиночество, оно всё равно оставалось одиночеством.
Дождевая капля разбилась о оконный переплёт, брызнув Чу Цзиньжаню в лицо, но он небрежно смахнул её. Затем из уже опустевшего зала постоялого двора донёсся долгий вздох.
Задремавший в углу сонный мальчик на побегушках был вырван из полусна этим полным глубокой обиды вздохом и с ужасом обнаружил, что этот ночной гость всё ещё полон сил и бодрости. Мальчик мгновенно почувствовал, что жизнь потеряла всякий смысл. Пока этот господин здесь, ему придётся прислуживать, даже если тот намеревается преваться меланхолии до самого рассвета, имея при себе лишь кувшин вина да тарелку арахиса.
Это был постоялый двор в небольшом городке Цзюньюаня, расположенный на оживлённом транспортном узле. Здесь постоянно толпился самый разношерстный люд: не угадать, кто окажется сказочно богатым купцом, а кто — мастером боевых искусств. Поэтому содержатель гостиницы расставил широкие столы и с улыбкой приветствовал гостей со всех четырёх сторон, не смея обидеть никого. Когда этот полуночный гость появился в зале под вечер, он вовсе не казался столь раздражающим — напротив, изящный и учтивый, в манерах безупречный, он с первых же слов располагал к себе собеседника, а стоило ему взмахнуть рукой, как в качестве чаевых посыпались мелкие серебряные монеты. Кто же мог предвидеть, что этот человек, сняв комнату, не станет спокойно сидеть наверху, а предпочтет торчать внизу? Причем сидел он уже два часа, словно кого-то поджидая, но до самого глубокого затишья никто так и не пришел с ним встретиться. В итоге весеннее настроение улетучилось, уступив место бесконечной обиде.
Мальчик на побегушках тоже хотел вздохнуть, но, боясь быть замеченным ночным гостем, мог лишь сдержаться и пережить всё внутри. Однако он никак не ожидал, что до того, как он успеет справиться с этим чувством, ночной господин резко вскинет голову!
Мальчик в возбуждении тоже вскочил на ноги, собираясь услужливо спросить: «Не желает ли достопочтенный гость отдохнуть?», как вдруг в парадную дверь постоялого двора громко постучали!
От этого стука мальчик чуть не скатился под стол. Глубокая ночная тишина, время для приёма путников и ночлега давно прошло, а дверные щиты он сам лично запирал больше часа назад. Если бы не некий полуночный гость, засидевшийся внизу и упорно не желавший подниматься в комнату, он бы уже давным-давно сладко спал в задних комнатах и уж точно не был бы напуган до полусмерти этим полуночным стуком призрака в дверь.
Хотя на душе скребли кошки, путешествовать в дождливую ночь нелегко: помогая другим, помогаешь себе, к тому же в гостинице еще оставались свободные комнаты. Подумав об этом, мальчик в два счета подскочил к двери и ловко снял засов: «Уважаемый гость, вы перекусить или на ночлег...»
— На ночлег.
Пришедший был одет просто, без плаща от дождя, без сумы и пожитков. Его волосы насквозь вымокли под дождём, но он, казалось, вовсе не обращал на это внимания. Выражение его лица оставалось безмятежным: ни спешки путника, ни жалкой потрёпанности от непогоды. Незнакомец мог подумать, что на улице стоит прелестная лунная ночь и веет мягкий ветерок.
Это был странствующий цзянху.
Мальчик мысленно сделал уверенный вывод. Пусть он с самого рождения не покидал пределов этого городка, но всякого сброда повидал больше, чем съел зерна. И хотя перед ним стоял человек с пустыми руками, без какого-либо оружия, и выглядел он… пожалуй, слишком красиво, — ещё не доводилось слышать, будто красивым людям запрещено бродить по миру цзянху. К тому же, как бы этот человек ни старался скрываться, настороженность и убийственная аура на дне его глаз не укрылись бы от взгляда.
Впрочем, будь он хоть мастером боевых искусств, хоть простым простолюдином, к нему самому это не имело никакого отношения:
— Хорошо-с! Как раз удачно, в нашей лавке осталось еще две превосходные комнаты, я сию же минуту провожу вас на второй этаж…
Гость дождливой ночи оказался вовсе не капризным: войдя в комнату, он не потребовал ни еды, ни питья, попросив лишь таз чистой воды и чистое полотенце, после чего отпустил мальчика отдыхать. Но как мальчик мог отдыхать, если внизу в зале чинно восседал один… Э?
Спускавшийся по лестнице мальчик остолбенел, яростно зажмурился, снова открыл глаза и наконец убедился: ночной господин исчез! Ведь только что, когда он поднимался наверх с горячей водой, тот еще сидел там, а теперь словно растворился в воздухе. Конечно, мальчик не верил, что тот испарился по-настоящему, решив лишь, что гость утомился, смертельно устал и, не выдержав, наконец поднялся к себе наверх отдохнуть.
Словно получив помилование, мальчик решительно поставил чайник с горячей водой, с молниеносной быстротой водрузил на место дверные щиты, а затем короткими перебежками бросился наутёк.
Зал в мгновение ока опустел и погрузился в тишину — лишь цепочка дождевых следов на полу тянулась от лестницы прямо к комнате под номером пять небесного ранга.
...
Комната под номером пять небесного ранга находилась в самом конце второго этажа. Дверь была плотно закрыта, свечи погашены, вокруг царила абсолютная тишина — очевидно, жилец уже лег спать. Но это никоим образом не мешало некоему человеку нанести визит.
«Утомившийся, уставший и не выдержавший» Чу Цзиньжань стоял прямо перед дверью с суровым выражением лица, скрупулезно поправляя одежды — непосвященный мог бы подумать, что перед ним наставник, собирающийся войти в класс. Однако блеск радости в его глазах, который никак не удавалось скрыть, выдавал его с головой: от этого предвкушения кончики пальцев, поправлявших воротник, слегка дрожали.
Брат Минцзюнь, прости меня.
Мысленно Чу Цзиньжань принёс искренние извинения тому самому другу, который нарушил договоренность. Они ведь условились увидеться во что бы то ни стало, но он сам ушёл раньше. И пусть собеседник опоздал на два часа и вполне мог продолжить опаздывать, он всё равно нарушил уговор.
Но что поделать? На его месте любой поступил бы точно так же, потому что этот человек был поистине… Превзойти красотой Пань Аня — этого было уже недостаточно, чтобы его описать. Короче говоря, даже если бы брат Минцзюнь уже подоспел к этому моменту, стоило ему бросить на незнакомца хотя бы один взгляд, как он сразу бы понял всё удивление Чу Цзиньжаня — словно «собирался выкопать батат, а вместо этого вытянул нефритовый редис», — и с широким сердцем простил бы его, более того, наверняка поощрил бы к дальнейшим действиям.
Тук-тук.
Вежливо постучав два раза в дверь, Чу Цзиньжань вскоре услышал изнутри шорох — похоже, кто-то поднимался. Он мягко улыбнулся, раскрыл складной веер, слегка покачивая им, и громко произкнел:
— Столь драгоценен миг весны, когда цветет пахучий сад, а луна скрывается в тени…
Не успел он дочитать стихотворение до конца, как дверь отворилась. Ночной гость был всё в той же одежде, но волосы успел высушить и заново расчесать, а лицо умыть дочиста. Лунный свет почти бесследно тонул за плотными тучами, однако Чу Цзиньжаню казалось, что этот человек сам излучает сияние: ясные глаза, белые зубы, взгляд полный жизни…
— Вы ошиблись дверью.
Бац!
Хлоп.
Дверь захлопнулась стремительно, и к тому же щелкнул замок.
Чу Цзиньжань пожал плечами, явно привыкнув к подобному развитию событий. Он просто сложил веер, вернулся в свою комнату под номером три небесного ранга, зажег свечу, распахнул деревянное окно, а затем, легко оттолкнувшись носками туфель, исчез вместе со свечным огоньком в ночи.
...
Пэй Сяои рассчитывал провести эту ночь в чистом и безмятежном сне, пока не услышал шаги. В тот момент гость еще не дошел до его двери, но Пэй Сяои уже насторожился и приготовился дать отпор. Кто же знал, что незнакомец невесть зачем долго возится у его двери, а наконец дождавшись стука, примется читать стихи? Это заставило мужчину, и без того метавшегося между решениями проигнорировать пришельца или ринуться в бой, сделать окончательный выбор: дверь открыть, но гостя не принимать.
На самом деле Пэй Сяои обратил внимание на этого человека еще в тот момент, когда переступил порог постоялого двора — лицо, излучающее безумную радость и жаркий пыл, не заметить было просто невозможно. Сидеть посреди ночи в пустом зале и пить в одиночку уже само по себе выбивалось из нормы, но размахивать веером в мартовскую дождливую ночь, когда в воздухе еще чувствуется холод…
Прямое копьё отразить легко, от скрытого оружия можно защититься, врага можно убивать, но вот с сумасшедшими связываться поистине не было никакой нужды.
Конечно, если безумец решает вместо двери воспользоваться окном и демонстрирует при этом первоклассные навыки легкой поступи — это уже совсем другое дело.
— К чему такая холодность, братец? Ночь длинна, сна ни в одном глазу, почему бы двум единомышленникам не посидеть при свечах, не поболтать по душам? Разве не прекрасно?
Чу Цзиньжань бережно прикрыл ладонью огонек свечи в своей руке, аккуратно поставил её на стол Пэй Сяои, после чего поднял голову и одарил того теплой улыбкой.
Пэй Сяои уловил смысл этого выражения лица — и впрямь, визит явно не сулил ничего доброго.
— Видишь ли, я так увлекся полетами по крышам, что совсем забыл представиться. Меня зовут Чу Цзиньжань, мне за двадцать пять, до сих пор не женат, немного смыслю в цитре, шахматах, каллиграфии и живописи, едва знаком с боевыми топорами и алебардами, люблю заводить друзей по всему миру…
Заметив, что собеседник замер на месте и, казалось, вовсе не собирается его выгонять, Чу Цзиньжань невольно обрадовался и, не в силах сдержать эмоции, снова вытащил складной веер, желая добавить изящества своему образу. Кто же знал, что едва веер приоткроется наполовину, как из воздуха вылетит хлыст и точнейшим ударом придётся прямо по бумажному полотну! Веер тут же разломился пополам, а следом наконечник хлыста свистнул, больно захлестнув Чу Цзиньжаня по рукам!
Веер с сухим стуком упал на пол, расколотый надвое.
Чу Цзиньжань зажал пылающие болью пальцы, и тоска наполнила его сердце:
— Это же был мой самый любимый рисунок на веере!
Возможно, этот вопль прозвучал чересчур жалобно, и Пэй Сяои чуть было не поверил.
Однако — только чуть было.
Мгновенно взметнувшийся обратно Девятизвенный хлыст обвился вокруг его крепкой ладони: стоило Чу Цзиньжаню сделать ещё хоть одно движение, как в следующий раз надвое расколется уже он сам.
Чу Цзиньжань, судя по всему, уловил опасность, поэтому ограничился лишь жалким завыванием, больше не предпринимая никаких попыток.
Пэй Сяои бросил взгляд на пол, убедившись, что перед ним действительно лишь обломки веера, после чего перевёл холодный, пронзительный взгляд на собеседника:
— А где скрытое оружие?
Вопрос застал Чу Цзиньжаня в таком недоумении, что он даже забыл выть:
— Какое ещё скрытое оружие?
Лицо Пэй Сяои выражало полную уверенность в собственной проницательности:
— Ты вроде бы собирался раскрыть веер, но на самом деле планировал применить против меня скрытое оружие.
Чу Цзиньжань посмотрел на Пэй Сяои, на пол, а затем на собственные распухшие пальцы, чувствуя, что все обиды, накопившиеся за минувшие двадцать пять лет его жизни, вместе взятые не идут ни в какое сравнение с нынешней горечью.
Видя, что тот молчит, Пэй Сяои решил, что угадал верно, и продолжил:
— Желаешь сразиться? Я не стану уклоняться, но, насколько мне известно, кровных врагов у меня нет, так что изволь назвать свою истинную цель.
Чу Цзиньжань едва не плакал:
— Я же русским языком сказал… то есть, я Чу Цзиньжань, двадцать пять лет, не женат, немного смыслю в цитре, шахматах, каллиграфии и живописи, едва знаком с топорами и алебардами… Ладно, в этом последнем я немного соврал…
Хлось!
Снова удар хлыста.
Хоть на этот раз хлыст не задел самого Чу Цзиньжаня, нетерпение того, кто держал оружие, было очевидным:
— Я спрашиваю о цели визита, а не о твоем происхождении. Хотя происхождение у тебя и впрямь темное.
— Мы встретились случайно, какая у меня могла быть цель! — Чу Цзиньжань тоже начал сердиться. — Просто ты показался мне… кхм, лицом приятным, вот я и заглянул поболтать, выпить вина, полюбоваться дождём и потолковать о Пути. Хоть в странствиях по цзянху и полагается остерегаться людей, но не слишком ли у тебя развита подозрительность, братец?
Пэй Сяои сузил глаза, словно взвешивая правдивость услышанного:
— Я прибыл на постоялый двор посреди ночи, а ты всё еще сидел внизу с вином. Разве это не подозрительно?
Чу Цзиньжань:
— Я ждал человека!
Пэй Сяои:
— Тогда почему теперь ты ждешь не его, а заявился ко мне?
Чу Цзиньжань:
— …Раз уж ты припираешь меня к стенке, мне остаётся лишь сказать правду.
Пэй Сяои:
— Внимательно слушаю.
Чу Цзиньжань глубоко вздохнул и медленно выдохнул. Неподалёку доносились приглушенные радостные голоса мужчины и женщины — неведомо какая пара предавалась весенней усладе. Подставка со свечой стояла слишком близко, и его лицо от жара покрылось румянцем:
— Видишь ли, человек, рождаясь в пыльном мире, всегда испытывает привязанность к чему-либо. Кто-то любит Четверокнижие и Пятикнижие, кто-то — цветы, птиц, рыб и насекомых, кто-то увлекается литературой и кистью, а кто-то предпочитает мечи и копья…
Пэй Сяои:
— Если это будет слишком длинная история, я выберу третий удар хлыстом.
— Подожди-подожди, уже подхожу к концу!
Мало того, что этот прекрасный мужчина обладал чудовищным уровнем бдительности, так у него еще совершенно не было терпения!
— Недостаточно талантливый, я не разделяю ни одно из вышеперечисленных увлечений, а предпочитаю беседовать о небесах и земле да разделять чарку вина с добрыми молодцами цзянху. К тому же я случайно владею лёгкой поступью и искусен в ночных прогулках, поэтому…
— Поэтому сегодня ты случайно увидел меня, случайно счёл добрым молодцем цзянху и решил под покровом ночи и под дождём пробраться через окно, чтобы потолковать о высоких материях, — закончил за него Пэй Сяои.
— Именно так, — Чу Цзиньжань шумно выдохнул, полагая, что наконец-то всё объяснил…
Хлось!
Третий удар!
На этот раз хлыст от души огрел Чу Цзиньжаня по груди — одежда мгновенно разорвалась, оставив на теле отчетливый багровый след.
— Я же чистую правду говорю!
Четвертый удар!
— Никто не собирается тебе вредить!
Пятый удар!
Того, что можно стерпеть, уже было через край!
Собрав внутреннюю ци до отказа, Чу Цзиньжань задействовал легкость движений, безупречно увернувшись от шестого удара Пэй Сяои, и кувырком перекатился к окну: раз объясниться не удается, побег — лучшее решение!
И всё же небеса справедливы: одарив человека несравненной красотой, они не оставляют ему лишнего ума, хотя ради самосохранения порой добавляют в придачу сердце с манией преследования.
Молча вздохнув, Чу Цзиньжань уже перешагнул через подоконник, и хотя позади неотступно следовал кончик хлыста брата-красавца, в искусстве лёгкой поступи он всё ещё был уверен…
Бах!
Что-то сорвалось сверху и рухнуло прямо перед его глазами.
Хлось!
Хлыст со страшной силой опустился на спину Чу Цзиньжаня, но тот замер на месте, словно ему запечатали точки ци, даже не почувствовав боли.
Пэй Сяои тоже заметил неладное, опустил Девятизвенный хлыст и в нерешительности замер, раздумывая, стоит ли подходить ближе.
В следующий миг Чу Цзиньжань внезапно выпрыгнул в окно. Инстинктивно бросившись следом, Пэй Сяои увидел, что тот вовсе не собирается убегать далеко, а опустился во внутренний двор под окнами. И только последовав за ним, Пэй Сяои понял, что так поразило Чу Цзиньжаня.
Внизу лежала внезапно упавшая девушка. Ее одежда была в беспорядке, а тело залито кровью.
Дождь всё ещё продолжался, став, казалось, еще сильнее прежнего.
Но Чу Цзиньжаню было уже не до этого. Он бережно поднял девушку на руки, собираясь занести её внутрь постоялого двора и там решить, как быть дальше, однако в следующий момент оцепенел.
Шум дождя стоял оглушительный, но для того, кто практикует боевые искусства, никакой ливень не мог заглушить человеческое дыхание.
Девушка была мертва.
И хотя дождевая вода смывала багровые пятна на её одежде, глубокая и длинная рана на шее продолжала источать горячие струйки крови.
http://bllate.org/book/33309/4091003
Готово:
