Цзян Хуайцин словно вмиг осознал, что натворил: это движение абсолютно выходило за рамки его привычного поведения и устоявшихся представлений!
Словно пораженный невидимым разрядом тока, он с резким испугом отдернул руку — так быстро, что от этого движения повеяло легким ветерком.
Кончики его пальцев поджались, будто мягкое прикосновение сохранило обжигающее тепло.
На лице на мгновение мелькнуло выражение растерянности и досады.
Юнь Шанцзинь по-прежнему недоуменно смотрела на него, во взгляде читалось полное непонимание — она абсолютно не поспевала за этим внезапным жестом и еще более внезапным отступлением.
— А?
Атмосфера вмиг стала донельзя неловкой, едва ли не застыв на месте.
Цзян Хуайцин тихо кашлянул, пытаясь разрядить эту совершенно невыносимую неловкость и силой вернуть разговор в прежнее русло; в его голосе вернулась доля привычного хладнокровия, однако все еще угадывалось легкое напряжение:
— Кхм… послушай, — он отвел взгляд, и тот в конце концов остановился на запястье Юнь Шанцзинь, обмотанном бинтами, — как ты себя чувствуешь?
Юнь Шанцзинь замерла, будто только что очнулась от только что произошедшего нелепого поглаживания по голове.
Затем она легко кивнула, и ее голос остался мягким и покорным, не выдавая почти никаких эмоций:
— Чувствую себя неплохо, спасибо за заботу, генерал-полковник.
Ответ прозвучал безупречно — вежливо и холодно, так, будто того мимолетного, неподобающего жеста никогда и не было.
Но эта излишне «послушная» и «нормальная» формулировка лишь заставила только что насильно заглушенное, странное чувство в груди Цзян Хуайцина вспыхнуть с новой силой, отчего на душе стало еще тоскливее и тревожнее.
Цзян Хуайцин смотрел на сидевшую перед ним девушку с опущенным взором и почтительным выражением благодарности. Слова о том, что она чувствует себя неплохо, казались блеклыми и слабыми, а в сочетании с не зажившими до конца ранами и бледным лицом — скорее походили на равнодушную отговорку.
В его груди вновь поднялась волна беспричинного раздражения, грозящая прорсти плотину здравого смысла.
Он резко поднялся с края кровати, и это резкое движение вновь подняло легкий ветерок.
Словно этим жестом он пытался разрубить царившую в комнате неприятную, тягучую неловкость и какой-то не поддающийся его контролю поток эмоций.
Свысока глядя на Юнь Шанцзинь, которая все так же тихо сидела на краю постели, он бросил сухо и безапелляционно, с нотками упрямства:
— Сегодня я отвезу тебя сам.
Фраза сорвалась с губ прежде, чем он успел хоть капельку над ней задуматься, однако тут же сменилась жесткой уверенностью в духе так и надо.
Возможно, пытаясь искупить вчерашнюю оплошность, возможно, желая убедиться в чем-то, а может… просто стремясь разорвать эту до жути раздражающую тишину.
Услышав это, Юнь Шанцзинь слегка удивилась, ее светло-голубые глаза на мгновение расширились. Но это едва заметное волнение тут же угасло.
Ни расспросов о причинах, ни малейшего возражения — она лишь послушно и медленно попыталась сползти с кровати, но смогла лишь усесться поудобнее.
Затем Юнь Шанцзинь повернулась к нему и чуть склонила голову в том же почтительном и покорном поклоне, а ее голос прозвучал тихо и отчетливо:
— Благодарю вас. Прошу прощения, но, полагаю, мне понадобится мое кресло-каталка.
Эта благодарность, выверенная донельзя вежливо, походила на холоднейшую стену, мгновенно разделившую их еще большим расстоянием.
Глядя на ее до жути механическое послушание и слушая это безэмоциональное спасибо, Цзян Хуайцин почувствовал, как затаенная злость разгорается с новой силой.
Ему казалось, что он снова бьет кулаком по вате, и все его эмоции беззвучно отскакивают назад, вызывая жуткое удушливое чувство.
Уж лучше бы она плакала, устраивала допросы или несла такую же невероятную чушь, как вчера, чем демонстрировала эту абсолютную закупоренность всех чувств, за которой не осталось ничего, кроме механической покорности!
Это вызывало у него куда большее чувство беспомощности и… поражения, чем любое сопротивление.
Его лицо помрачнело до жути, линия челюсти натянулась до предела, и в конце концов он лишь крайне раздраженно, почти грубо фыркнул:
— Ты не можешь обходиться без этих чертовых церемоний?
Юнь Шанцзинь вежливо улыбнулась:
— Избавление от приличий — привилегия тех, кто выше по положению. У вас есть это право: вы скажете — и я сделаете, вы скажете не нужно — и я не буду. Как вы и сами говорили, Юньшан не любим Федерацией, и у Юньшан нет права голоса в Федерации, точно так же, как у омег нет права голоса перед альфами. Но у вас оно есть, генерал-полковник.
— …Какую чушь ты несешь?
— Таковы правила Федерации, генерал-полковник.
Снова поклон, и она сама попыталась подняться.
— Вы можете говорить. У вас есть право голоса. Вы — самый молодой генерал-полковник, у вас масса возможностей подняться выше, вы можете говорить.
— Я не понимаю, о чем ты.
— Я могу повторить. Генерал-полковник. Пока вы…
— Замолчи… Собирайся, жду у двери.
С этими словами, словно боясь, что еще одна проведенная здесь секунда спровоцирует взрыв, он резко развернулся, широким шагом вышел из комнаты и громко хлопнул дверью.
Этот грохот в очередной раз подчеркивал его крайнее недовольство.
А Юнь Шанцзинь лишь тихо сидела на месте, прислушиваясь к его удаляющимся шагам, полным гнева, и в ее опущенных глазах застыла безмолвная водная гладь глубокого омута.
Время шло секунда за секундой.
В комнате отдыха стояла абсолютная тишина.
За дверью послышались слегка поспешные шаги, а затем дверь не слишком аккуратно толкнули.
Цзян Хуайцин вернулся, сменив одежду на безупречный мундир цвета темного сукна; он вновь обрел былое суровое величие, вот только скопившееся между бровей раздражение и досада едва ли не выплескивались наружу.
Увидев, что Юнь Шанцзинь по-прежнему тихо сидит на кровати в той же позе, в какой он ее оставил — словно за эти полчаса она не сдвинулась ни на йоту и даже выражение ее лица ни капли не изменилось.
Инвалидное кресло тихо стояло у двери, однако эта заноза даже не попыталась сесть в него самостоятельно.
Такое абсолютное, граничащее с пассивностью послушание мгновенно подожгло фитиль накопившейся ярости.
— Что ты делаешь?
Выпалил он жестким, леденящим голосом, в котором с трудом сдерживалась буря.
— Я жду тебя уже полчаса!
Для него время было на вес золота, каждую минуту и секунду необходимо было контролировать с абсолютной точностью, и ее «копошня» несомненно воспринималась им как еще один негласный вызов его авторитету.
С этими словами он с силой толкнул кресло-коляску.
Юнь Шанцзинь тихо сидела на постели, не говоря ни слова.
Она лишь подняла веки, и ее светло-голубые глаза без единой ряби уставились на Цзян Хуайцина, словно она не понимала, с чего это он вдруг рассвирепел.
Цзян Хуайцин глубоко вздохнул, его грудная клетка тяжело вздымалась, пока он изо всех сил пытался унять бушующее внутри бешенство.
Он старался контролировать тон, но каждое слово звучало так, будто его выдавливали сквозь зубы:
— Кресло прямо здесь, ты что, собираешься просидеть на кровати до темноты?
Юнь Шанцзинь молча посмотрела на стоявшее неподалеку кресло, а затем медленно перевела взгляд обратно на его лицо.
И когда Цзян Хуайцин уже решил, что она, как и прежде, покорно извинится и начнет действовать, она произнесла тихо, с абсолютным спокойствием и едва ли не детским недоумением:
— Для меня это все-таки далековато. Вы хотите, чтобы я… доползла?
http://bllate.org/book/33306/4090620
Готово:
