Лин Чжаолан шмыгнул носом и произвел:
— Мы поступили в ведомство в один и тот же год. Цянь Чжэнь родом из боевой среды, он зарабатывает на жизнь исключительно своей боевой выучкой…
Его горло сдавило спазмом, и он выдавил:
— Ему вырезали коленные чашечки.
Чжу Цинъюй ответил:
— Цзи Линцянь не смог спасти его, что уж говорить о тебе.
Лин Чжаолан сидел на кровати, скрестив ноги, сложив руки на коленях и опустив голову.
— Это должен был быть я, — промолвил он.
Его кадык судорожно дернулся.
— Изначально это поручали мне и Нин Су, но я лежал в постели с ранениями. К тому времени, как я выздоровел, Фан Вэньли был уже мертв.
Чжу Цинъюй на мгновение замолчал и произвел:
— Ты не мог этого решить.
Лин Чжаолан внезапно усмехнулся ему в лицо:
— Ты же прекрасно все понимаешь. Приемный отец с самого начала знал, что это тупик, поэтому-то он и устроил вспышку гнева, заставив меня сидеть дома.
— Раз ты все понимаешь, тем более должен проявить понимание к его намерениям.
— Но почему все случившееся должно падать на наши головы? Мы не хотели смерти Фан Вэньли, это люди из дворца…
Чжу Цинъюй легко хлопнул по ладони сборником стихов, преграждая путь его бесхитростным словам.
Лин Чжаолан умолк, однако его глаза были влажными от слез, полными растерянности и нежелания смириться.
— Ты еще никогда по-настоящему не вел судебных дел, так знаешь ли ты, в каком виде был найден мертвым Фан Вэньли?
Лин Чжаолан покачал головой.
— Ниже пояса — сплошное разложившееся мясо, ногтей нет вовсе, щеки почернели от следов пыток раскаленным железом, а глазные яблоки едва ли не выпали из орбит.
Чжу Цинъюй глубоко вздохнул и сказал:
— Более десяти лет усердной учебы над книгами в холодной келье, шаг за шагом путь до Чанъани. Он — цзиньши первого разряда, ученик самого Сына Неба, но его замучили до смерти. Теперь ты понимаешь, почему чиновники пришли в такое яростное возмущение?
У Лин Чжаолана мгновенно покатились две слезинки, и он застыл, ошеломленно глядя на него.
Яркий утренний свет пробивался сквозь бамбуковое окно, очерчивая на полу резкую и прямую линию раздела.
Чжу Цинъюй стоял на свету, его пряди волос слабо мерцали, и были видны даже мельчайшие пушинки на его щеках.
Лин Чжаолан сжался в комок, весь скрывшись в тени, куда еще не доходили лучи солнца, и уткнулся лицом в колени.
— Хэнлан, — тихо произвел Чжу Цинъюй, — некоторые вещи я говорю тебе только сегодня. Можешь ли ты выслушать меня сейчас с холодным рассудком?
Давно забытое прозвучавшее имя полоснуло по сердцу словно тонкий хлыст. Со слезами на всем лице Лин Чжаолан посмотрел на него и лишь спустя долгое время кивнул.
Однако Чжу Цинъюй не стал говорить дальше. Он положил сборник стихов в руки Лин Чжаолана и, опустив голову, принялся развязывать собственный пояс.
Зрачки Лин Чжаолана сузились, но звук вопроса застрял у него в горле.
Тот распахнул верхнюю одежду, обнажив грудь и живот. Две свирепые отметины от кнута наискось пересекали тело, переплетаясь между собой.
Лин Чжаолан с первого взгляда узнал в них орудия пыток Сычжишу. В отличие от мягкого хлыста, которым Цзи Линцянь обычно наказывал его во время тренировок, этот тяжелый кнут был усеян зазубринами: один удар — и он сдирал целый пласт кожи вместе с мясом, а в тяжелых случаях повреждал сухожилия и кости, напоминая о себе тупой болью в дождливые дни и оставляя шрамы на всю жизнь.
Лин Чжаолан нерешительно протянул руку, словно желая коснуться его шрамов, но забыл, что расстояние между ними было слишком велико.
Чжу Цинъюй подошел к нему ближе, позволяя рассмотреть всё как следует. Палец Лин Чжаолана легко прикоснулся к ране, но, словно обжегшись кипятком, тут же отдернулся назад.
В этот момент все его защитные барьеры рухнули разом. Омякший, словно лишенный костей, он без сил осел вниз, едва не падая с кровати.
Чжу Цинъюй поддержал его, присел рядом на постели и произвел:
— Разве за эти годы погиб мучительной смертью один лишь Фан Вэньли? Ради кого бы то ни было, я не могу встать на твою сторону, понимаешь ли ты это?
Дрожа, Лин Чжаолан уткнулся лбом в его колени и промолвил:
— И мне тоже придется заниматься подобными вещами? — Его голос снова сорвался на плач. — И мне тоже, возможно, придется сделать с тобой нечто подобное?
Ничего не отвечая, Чжу Цинъюй молча оделся обратно и сказал:
— Раз понимаешь — больше не приходи ко мне.
— Раз тебе не нужна эта паршивая хижина, неужели и я не могу прийти?
Все начиналось сызнова. Как же растолковать ему, что в этом мире далеко не всё можно получить с помощью истерик и валяния в грязи?
Чжу Цинъюй предостерег:
— Тебе лучше не приходить. Если кто-то увидит — тебе же хуже.
Но Лин Чжаолан намертво вцепился в его руку, зарывшись лицом ему в одежды, и заговорил:
— Я не знаю, что делать. Я сожалею, я раскаиваюсь.
Чжу Цинъюй посмотрел на его макушку и поинтересовался:
— О чем ты жалеешь?
— Мне не следовало цепляться за жалкую жизнь, мне не следовало идти за приемным отец в Чанъань. — Его всхлипывания тонули в ткани. — Но ссылка хуже смерти! Каждый день я думал: если бы кто-нибудь спас меня, пусть даже это был бы демон, и потребовал вырезать мое сердце, вырезать мою печень — я бы пошел за ним…
Словно выплескивая накопившуюся злость, он со стуком ударил кулаком по кровати:
— Почему они оставили меня одного в живых? Почему не убили меня?!
Горло Чжу Цинъяя тоже сдавило спазмом. Он мягко опустил ладонь на его голову и успокаивающе произнес:
— Тебе всего восемьнадцать лет. Вырвать свою жизнь из лап смерти — это благое дело.
Голос Лин Чжаолана утих. Лишь спустя долгое время он тяжело выдохнул и спросил:
— И что, так и жить дальше?
Чжу Цинъюй не мог ответить. Он сам был глубоко терзаем этим вопросом.
В те последние дни в Особняке Дай вид дерзкого, свободолюбивого юноши, скачущего верхом на лошади, то, как тот махал ему рукой и окликал его — эта полная сил и молодости жизнь неожиданно пробудила в нем жажду жить.
Однако суровая безысходность реальности делала эту жажду смехотворной. Безвозвратно ушло не только прежнее беспредельное величие, но и здоровье — его некогда крепкое и молодое тело.
Собственная гордость не позволяла ему склонить голову и униженно просить о помощи прежних коллег и наставников. Боли в теле и в душе день за днем изнуряли его, но когда он уже решил отречься от всего, богиня судьбы вновь постучалась в его дверь.
Ему действительно больше нечему было его научить. Чжу Цинъюй мягко погладил его по волосам.
Впереди долгий и опасный путь, расти же скорее.
Глава 14. Веревка символизирует безопасность
Вернувшись домой, Лин Чжаолан слёг с лихорадкой. Он несколько дней пролежал в постели, и жар всё не спадал.
Фу Инь заглянул навестить его, принеся горячий суп из цветков сливы с лепешками. Лин Чжаолан только что выпил лекарство, во рту стояла горечь, и смотреть на угощение ему не хотелось.
— Другой еды у тебя всё равно нет, и это не потому, что я жаден и мне для тебя жалко! — Фу Инь переложил еду в мишку, протянул ему и заговорил: — Поешь хоть немного! Если не будешь есть, так ведь и не поправишься вовсе!
Делать было нечего, Лин Чжаолан взял миску и принялся медленно черпать ложкой бульон.
— Ты ешь саму похлебку тоже, что ты всё жидкостью давишься?
Лин Чжаолан бросил на него взгляд и хриплым голосом произвел:
— Как же ты шумен.
— Да прости же ты меня! — Фу Инь уселся на край кровати и зачастил: — Ты и представить не можешь, как меня давило тоской, пока ты пропадал в Минчжоу! Еле-еле вернулись, а ты снова свалился, да еще на столько времени! У тебя что, тело из железа отлито?
— Ты всех на свете боишься, вот тебя и давит.
— На сей раз дело точно не во мне! — Фу Инь подвинулся ближе и шепнул: — В последнее время Святейший непрерывно шлет людей с выговорами. Пару раз даже вызывал господина Цзи во дворец. А один раз и вовсе заставил евнуха прилюдно отчитывать всех в Сычжишу. Мать моя женщина, я чуть не помер со страху!
Лин Чжаолан замер с ложкой в руке и спросил:
— О чем шла речь?
— Почем я знаю? Ничего не понятно, всё сплошные мудрености, — Фу Инь скривил губы. — Но судя по тону, ничего хорошего — у господина Цзи аж лицо почернело! Счастье еще, что я грамоте не учился.
— Это связано с делом Нин Су?
Фу Инь почесал в затылке:
— Вроде бы его имя поминали. Эй, скажи мне, неужели мы родились в неудачное время? Все только и твердили, как прекрасна служба в Сычжишу, почему же мы последние два года вечно под проклятием, и нас лупят как мальчишек!
У Лин Чжаолана и вовсе пропал аппетит. Он протянул миску обратно:
— Поставь там, я поем позже.
Цзи Линцянь — человек весомый, далеко не простого десятка, где ему терпеть такое унижение? Получить череду выговоров — значит опозориться на весь белый свет. И даже если нельзя всю вину сваливать исключительно на него, отравление Нин Су наверняка было главной темой этих нагоняев.
Лин Чжаолан никак не мог взять в толк: хотя поднялся такой грандиозный шум, Цзи Линцянь не обмолвился о нем ни единым словом, но зато выдал назначение подальше от Чанъани — этого центра водоворота.
Каков был скрытый умысел Цзи Линцяня, Лин Чжаолан не ведал: было ли это искренним желанием оградить его от беды или преследовало какие-то иные цели, но раз он уже принял это благодеяние, то не мог не нести за него ответственность.
Облаченный в обычные повседневные одежды, Лин Чжаолан предстал перед Цзи Линцянем в Зале Размышлений об Отставке.
Тело всё еще пылало жаром, щеки горели лихорадочным румянцем. Он опустился на колени, прижавшись руками к полу, и назвал его приемным отцом.
Цзи Линцянь повернулся, бросил на него взгляд и произвел:
— Ты поправился?
Лин Чжаолан чуть качнул головой:
— Это я был слишком самонадеян. Впредь я не стану доставлять хлопот.
— Раз уж ты пришел, как раз есть одно дело, о котором я хотел сказать тебе заодно, — Цзи Линцянь никак не отреагировал на его раскаяние, а лишь продолжил: — Эту чиновничью одежду пока можешь не носить. Послужи какое-то время в уездном управлении.
— Это из-за отравления Нин Су?
Цзи Линцянь издал глухой звук и подтвердил:
— В материалах дела по Минчжоу полно отзывов в твою пользу — считай, заслуги искупили вину. Но нужно же создать видимость наказания для дворца, чтобы они перестали цепляться.
Лин Чжаолан опустил голову:
— Так и должно быть.
С тех пор как он ступил на землю Чанъани, Лин Чжаолан впервые смирил свой нрав. Цзи Линцянь видел его насквозь.
На свете есть люди, которыми легче всего манипулировать — это те, у кого есть совесть. Совесть обычного человека похожа на пресную теплую воду, но Лин Чжаолан был другим: он пылал подобно яркому пламени.
Он не осознавал, какой разрушительной силы может достичь его огонь, наивно полагая, что хуже самосожжения ничего не случится, но стоило пламени опалить чужие одежды, как чувство вины тут же пожирало его изнутри.
Цзи Линцяню не нужно было ничего говорить: стоило Лин Чжаолану самому увидеть и услышать всё, как его гордыня угасала, превращаясь обратно в крошечный уголек.
— Как поправишься, бери официальные верительные грамоты и отправляйся отмечаться в уездную управу.
Лин Чжаолан ответил наказ согласием, поднялся на ноги, сложил руки в приветствии и удалился.
Подлечившись несколько дней и перестав страдать от непрекращающегося жара, он без промедления отправился к месту новой службы.
Прибыв в уездное управление, он узнал, что заброшенный много лет назад Храм Шэндэ нынче отстраивают заново. Храм возводили специально для того, чтобы чтить поминальные таблички Императора-Основателя, однако здание неожиданно обрушилось, похоронив под собой немало мастеров-ремесленников. Вдобавок к этому народное недовольство из-за возросших налогов и трудовой повинности закипело с новой силой, и проект тогда заморозили.
Теперь уездная управа должна была направить людей для надзора за работами в Храме Шэндэ. Приближалась зима, со дня на день мог пойти снег, так что это, без сомнений, была тяжелая и неблагодарная работа.
Фу Инь, задыхаясь от тоски в Сычжишу, увязался вместе с ним на эту ссылку, уговорив его всеми правдами и неправдами. Их падение из Сычжишу делало их идеальными кандидатами на самую каторжную работу. Зато теперь над головой не было казенных крыш ведомства, и можно было вздохнуть полной грудью.
Никаких серьезных дел у них не было: вмешиваться в вопросы строительства они не могли, да и тяги щеголять чиновничьей спесью у них не имелось. Проболтавшись так с полмесяца, они на удивление быстро сошлись с мастерами и рабочими.
http://bllate.org/book/32647/3990788
Готово:
