Золотистые листья гинкго внезапно зашуршали и полетели вниз, на мгновение заслонив обзор.
— На что это ты смотришь? — с любопытством поддался вперед Чжоу Линцзин.
Чжу Цинъюй перестал смотреть и уступил ему место.
Чжоу Линцзин тоже не стал вглядываться и спросил:
— А ты слышал? Сын Дай Чана, возможно, не умер.
Чжу Цинъюй снова откинул занавеску вагона и выглянул наружу. Резкий осенний ветер подхватил листья гинкго, и они порывами полетели прямо на него.
Не дождавшись ответа, Чжоу Линцзин недовольно произнес:
— Ты всё больше отвыкаешь разговаривать.
Чжу Цинъюй повернул голову к нему:
— Что ты хочешь, чтобы я сказал?
— Что за тон, будто я вытягиваю из тебя слова, — сказал Чжоу Линцзин. — Вся семья Дай погибла, и если этот сорванец действительно остался жив, неужели он явится искать тебя?
Чжу Цинъюй удивился:
— Искать меня зачем? Если уж ему посчастливилось спастись, разве не следовало убежать куда подальше, а не соваться в Чанъань на верную смерть?
Чжоу Линцзин возразил:
— Не нападай на меня. Ты ведь был у него наставником, и это вовсе не секрет. Я просто к тому, что даже если он заявится к тебе, ни в коем случае не смей проявлять мягкосердечие. Если в один прекрасный день начнется настоящее расследование, они наверняка начнут копать именно под тебя.
Чжу Цинъюй холодно усмехнулся:
— В худшем случае снова угожу в застенок.
— Вот видишь, я всего лишь хотел предупредить, а ты опять злишься.
Чжоу Линцзин оборвал этот разговор и расспросил о местных достопримечательностях Минчжоу. Лишь после нескольких фраз непринужденной болтовни выражение лица Чжу Цинъюй постепенно смягчилось.
Повозка остановилась перед каким-то домом, и Чжоу Линцзин, проигнорировав его вопросительный взгляд, попросту вытащил его наружу.
— Я по собственной воле помог тебе сюда перебраться, так что принимай с благодарностью. Ты жил слишком далеко, лекаря днем с огнем не сыщешь — пока дойдешь, не заблудившись, придется самому себе рану на ноге лечить.
Это был небольшой двухдворный особняк. Осенний ветер веял прохладой, но цветы и травы выглядели бодрыми, а стоило пройти через лунные ворота, как открывался вид на несколько боковых комнат.
В воздухе витал знакомый аромат еды. Заметив смутно знакомый силуэт, Чжу Цинъюй замер на мгновение, а затем быстрым шагом бросился вперед, перехватил у стоящего человека фарфоровую тарелку и произнес:
— Матушка, как вы здесь оказались?
Он оглянулся на улыбающегося Чжоу Линцзина и спросил:
— Что тут происходит?
Чжу Ланьчунь было около пятидесяти. Она вырастила ребенка в одиночку, и за эти годы, полные потрясений, ее волосы наполовину поседели.
Чжоу Линцзин поддержал ее под руку и подтолкнул обоих в дом.
На столе уже были расставлены кушанья. Чжу Ланьчунь пригласила их сесть, посмотрела на Чжу Цинъюя и произнесла:
— То, что я приехала, не доставит тебе хлопот?
— Конечно нет, — Чжу Цинъюй снова перевел взгляд на Чжоу Линцзина. — Я еще не уверен, останусь ли здесь, ты слишком торопишься.
— Даже если ты пробудешь здесь всего день, проживешь его по-человечески, — Чжоу Линцзин приподнял кувшин с подогретым вином и наполнил его чашу. — Жить в такой глуши — ты что, собрался вести суровую аскезу?
Чжу Цинъюй смотрел, как тот наполняет чарку за чаркой, и невольно погрузился в оцепенение. За последние годы его здоровье совсем расстроилось, и к вину он больше не притрагивался.
А ведь когда-то застолья сменяли одно за другим, и он мог осушить тысячу чаш без опьянения. Поднимаясь на высокие беседки навстречу веянию свежего ветра, глядя на бескрайние просторы бурных вод великой реки, он искренне верил, что человеческая жизнь подобна волнам — одна за другой до самого края неба.
Чжоу Линцзин поднялся с места и с видным напускным молодечеством предложил чокнуться:
— Раз уж мы вернулись в Чанъань, отпусти прошлое. Живи так, как должно. Главное сейчас — поправить здоровье.
Чжу Цинъюй покачал головой:
— Раз уж ты сам говоришь о моем здоровье, не стоит угощать меня вином.
— Ну какой же ты человек! Я ведь уже встал, а ты отказываешься пить? — Чжоу Линцзин схватил его за руку. — С каких пор ты стал таким упрямым?
Чжу Цинъюй бросил взгляд в сторону и, заметив полные тревоги глаза Чжу Ланьчунь, был вынужден тоже подняться. С искренним выражением лица он произнес:
— Благодарю тебя.
Вино обожгло горло, разлившись по животу жгучим теплом. Чжу Цинъюй на мгновение замер, а затем налил себе еще одну чашу.
Чжу Ланьчунь тревожно охнула, а Чжоу Линцзин бросил на нее взгляд и с напускной улыбкой произнул:
— Пусть выпьет, сочтем это за встречу после разлуки.
Провожали Чжоу Линцзина уже глубокой ночью, но Чжу Ланьчунь не спала, и в доме горел свет.
Чжу Цинъюй подошел и постучал в дверь, а войдя, увидел, что она и впрямь сидит на краю кровати, будто заранее знала, что он придет.
Он спросил:
— Кто-то успел тебе что-то сказать?
Чжу Ланьчунь ответила:
— Я так и знала, что ты придешь с расспросами. Никто ничего не говорил.
— Но ты же сама раньше говорила, что тебе не привыкнуть к Чанъани, почему...
— Жить где-то тоже надо, хотя бы мир повидать. К тому же у матушки кроме тебя никого нет. Если не присматривать за тобой, то за кем же еще?
— Мой позор и моя честь зависят от одного лишь решения Святейшего Государя, — тихо произнес Чжу Цинъюй, зная, что она не может успокоиться за него. — Быть может, в один прекрасный день меня снова изгонят из Чанъани, как тогда, и я не хочу, чтобы ты разделяла со мной эти тяготы.
Чжу Ланьчунь понимала его тревоги. Он боялся не того, что взлетит недостаточно высоко, а того, что вновь сорвется с высоты.
Былое великолепие ныне превратилось в незаживающую боль, словно шрамы от пыток по всему телу, которые невозможно исцелить до конца дней.
Чужой и шумный Чанъань, конечно, уступал родному дому в тишине и уюте, но он давал человеку стержень. А пока в груди есть стержень, можно жить дальше.
Как бы трудно и опасно ни было, Чжу Ланьчунь твердо решила больше не возвращаться назад. В те дни, когда Чжу Цинъюй попрощался с Особняком Дай и вернулся в родные края на покой, всего за несколько месяцев он едва не расстался с жизнью.
Чжу Цинъюй покинул Особняк Дай незадолго до наступления поздней весны и вернулся в родной Инчуань.
Ранним утром, когда солнце светило особенно мягко, Чжу Цинъюй принес ведро в кухню и вылил воду в чан.
Тутця Чжао за руку со внуком вошла во двор и громко окликнула:
— Сестрица! Есть у вас еще яйца на продажу?
Младший внук соседей сразу заметил его, выдернул руку из бабушкиной ладони и подбежал, ухватив за полу одежды:
— Старший брат Чжу вернулся! Когда ты напишешь для меня пару строк? У тебя такие красивые иероглифы!
— С удовольствием, — наклонился к нему Чжу Цинъюй. — Что бы ты хотел, чтобы я написал?
— Ну-ка прекрати! — тутця Чжао с силой оттащила внука за руку. — Учиться у него каллиграфии? Ишь чего! Смотри еще, сдашь экзамены и забудешь свои корни!
Чжу Ланьчунь вышла на крыльцо с корзиной яиц и гневно бросила:
— Что ты мелешь?!
— Я мелю? Да я после того, как к вещам человека с грязными мыслями прикоснулись, и покупать ничего не стану! Знала бы, что он здесь, ни за что бы к вам не заглянула!
Ресницы Чжу Цинъюя едва заметно дрогнули, и он тихо произнес:
— Я вернулся всего несколько дней назад и к этим яйцам даже не прикасался.
— Конечно-конечно, ты у нас кто такой! Разве кто-то посмеет заставить тебя работать!
Чжу Ланьчунь сделала пару шагов следом и рассерженно крикнула:
— Да я тебе свои яйца и вовсе продавать не стану!
Чжу Цинъюй удержал ее за руку и с улыбкой сказал:
— Похоже, я и правда слишком обленился. Буду делать больше по хозяйству, только не сердитесь.
Проснувшись среди ночи, Чжу Ланьчунь увидела во дворе чей-то силуэт. Зажгла лампаду, подошла ближе и поняла, что это Чжу Цинъюй носит воду.
— Глубокая ночь, чем ты занимаешься? Иди ложись.
Чжу Цинъюй ответил:
— Водяной чан не полон... Я тебя разбудил?
— Долил бы завтра.
— Днем тут вечно кто-то ходит туда-сюда.
В груди Чжу Ланьчунь защемило от горькой жалости:
— Ах ты мой бедный... Мало ли что они болтают, не принимай близко к сердцу. Это твой дом, хочешь ходить — ходи, никому ты этим не мешаешь!
Чжу Цинъюй слабо улыбнулся, поддерживая ее под руку:
— Я понял, пойдем в дом.
Не успел он переступить порог, как грудь сдавила тупая боль. В глазах потемнело, и Чжу Цинъюй, не удержавшись на ногах, осел на пол и внезапно выплюнул полный рот алой крови.
Чжу Ланьчунь испуганно ахнула. Чжу Цинъюй очень хотел сказать ей хоть пару утешительных слов, но из горла не вырвалось ни звука.
— Если у тебя на душе обида — говори, — стирая кровь с его лица, сквозь слезы проговорила Чжу Ланьчунь. — Неужели нельзя высказать чужим, так неужели и матушке нельзя довериться?
Он покачал головой и лишь спустя долгое время с трудом выдавил из себя несколько хриплых слов:
— Сожалею... я сожалею...
Жалел о том, что не оставил в темнице предсмертной записки, написанной кровью, чтобы кровью же смыть с себя обвинения и, по крайней мере, оставить после себя нераскрытое дело, а не остаться клейменным преступником на всю жизнь.
Снаружи яростный порыв ветра с шумом распахнул окно. Чжу Цинъюй поперхнулся холодным воздухом, тяжело зашелся кашлем и проснулся.
Взглянув наверх, он увидел льющийся подобно воде лунный свет и колышущиеся тени деревьев.
Стоило проснуться, как сон пропал окончательно. Он поднялся с постели, чтобы отыскать сборник стихов, который всегда привык держать под рукой. Обыскав спальню, а затем и кабинет, он обнаружил исчезновение книги — судя по всему, он забыл ее в прежнем жилище.
Воспользовавшись ясным лунным светом, он решил полностью одеться и, ступая бесшумно, вышел из дома, направляясь к старому пристанищу на окраине города.
Когда впереди показалась знакомая деревянная дверь, у горизонта уже зарезвело предрассветное небо.
Древесина рассохлась, и при отпирании дверь издала скрип. Во двор и кабинет кто-то навел порядок, забросив старые книжные сундуки — Чжоу Линцзин уже заменил все эти вещи на новые.
Не найдя книгу в кабинете, Чжу Цинъюй подумал, что она могла остаться в спальне. Шагнув к двери, в тусклом свете ранней зари он кое-кого разглядел.
Спальню полностью очистили от мебели, на полу стояли лишь голые доски, а на них неподвижно сидел Лин Чжаолан. Когда он вошел и издал шум, Лин Чжаолан вздрогнул и очнулся от оцепенения.
Чжу Цинъюй спросил:
— Ты меня искал?
Лин Чжаолан смутился и, опустя голову, ответил:
— Нет... Разве вы не съехали?
Чжу Цинъюй проронил да, приблизился и наклонился, чтобы заглянуть в щель под кроватью.
Они оказались совсем близко друг к другу. Дыхание Лин Чжаолана сбилось, он торопливо бросил:
— Я просто бродил тут, увидел, что никого нет, а возвращаться было лень, вот и...
Под кроватью тоже ничего не оказалось. Чжу Цинъюй выпрямился и вдруг заметил знакомый переплет — судя по всему, его использовали вместо подушки под голову.
Он протянул руку и поднял книгу. Страницы поэтического сборника от частых перелистываний стали мягкими и потрепанными, но на них не было ни единого залома.
Лин Чжаолан проследил взглядом за его рукой и спросил:
— Вы вернулись за этим?
Чжу Цинъюй снова ответил да, бросил беглый взгляд за его спину и поинтересовался:
— Ты ночевал здесь?
На голых досках кровати, в продуваемой всеми ветрами спальне — неужели можно было так издеваться над собственным телом?
Лин Чжаолан промолчал. Он шмыгнул носом — голос звучал простуженно и хрипло — и произнес:
— Я не думал, что вы придете в такое время, я не нарочно вас ждал.
Заметив, что его глаза покраснели и опухли, а щеки пылают лихорадочным румянцем — вид у него был совершенно изнуренный, — Чжу Цинъюй не удержался от вопроса:
— Что-то случилось?
Лучше бы он не спрашивал: стоило прозвучать этому вопросу, как глаза юноши мгновенно налились кровью.
Лин Чжаолан отвернулся и выдавил:
— Ничего. Просто тошно. В законах черным по белому написаны сплошные изощренные пытки.
Чжу Цинъюй тут же все понял и сказал:
— Ты пришел сюда плакать из-за того, что привели в исполнение приговор Цянь Чжэню?
Дело Фан Вэньли они вели вдвоем, и кроме Нин Су, приговоренной к смертной казни через медленное усечение плоти, оставался еще Цянь Чжэнь.
То, что приговор в отношении Цянь Чжэня так долго откладывали, было результатом упорного противостояния Цзи Линцяна.
Фан Вэньли умер в день допроса, устроенного Нин Су, в то время как Цянь Чжэнь в тот день хворал и оставался дома, не появляясь в присутственных местах.
http://bllate.org/book/32647/3990787
Готово:
