У него раскалывалась голова, он вот так распластался прямо перед машиной, смертельно боясь, что стоит ему отойти, как автомобиль нажмет на газ до упора и рванет вперед.
Фары слепили глаза. Он ничего толком не видел, зато сам был как на ладони для водителя. Он поднял руку, чтобы заслониться от света, и, хоть ему совсем не хотелось снова иметь дело с этим человеком, все же выдавил из себя участливое увещевание:
— Тебе совсем не жалко свою жизнь, так подумай хоть о тех, кому ты дорог.
— Багуцзы! (Расточитель!) — с раздражением вырвалось у него на вэньчжоуском диалекте, перекрывая рев спортивного купе. — Подумай хотя бы о тех, кто тебя любит, Сун Чжоу!
Твоей сестре будет больно
В час ночи и пятьдесят восемь минут Гао Юньгэ наконец добрался до входа в свой арендованный дом.
Он жил в районе для переселенцев: всего двадцать восемь корпусов, по тридцать четыре этажа, на каждом этаже три квартиры на одну лестничную площадку.
Через реку раскинулся квартал с элитными малоэтажными домами — вот где жил Сун Чжоу. Но сколько бы Гао Юньгэ ни спрашивал, где именно он обосновался, тот упорно молчал. Гао Юньгэ пытался запихнуть его в машину, так Сун Чжоу перевел коробку передач на нейтралку и пару раз надавил на газ в знак протеста.
В итоге Гао Юньгэ пришлось конфисковать у Сун Чжоу ключи от машины и усадить его позади себя на сиденье своего электроскутера. В его районе жильцы почти не снимали квартиры сами, да и хозяева перед сдачей норовили перегородить все вдоль и поперек. Квартира Гао Юньгэ находилась на двадцать восьмом этаже, и в часы пик лифты вечно штурмовали толпы. Даже в столь поздний час в лифт вместе с ним зашли еще два человека, которые еще в ожидании кабины бросили на него оценивающий взгляд и с явным любопытством уставились на следовавшего по пятам Сун Чжоу.
И правда, кто бы устоял — Сун Чжоу был одет с иголочки. Под классическим клетчатым пальто песочного цвета угадывался темно-красный кашемировый свитер с высоким воротником, колени на темно-синих рваных джинсах покраснели от холода, а кроссовки, судя по всему, как и все остальное, были какой-то молодежной маркой.
Его зачесанная назад челка до сих пор лежала волосок к волоску — явно не прикидка работяги из цеха. Когда Гао Юньгэ от нечего делать сидел в сети, он листал короткие видео и трансляции на ТіkТоk; последнее время там была безумно популярна некая сестрица Сиси из Макао. Гао Юньгэ понятия не имел, что такое Burberry, но прекрасно знал те самые средства, что продавала сестрица Сиси. В его глазах Сун Чжоу выглядел точно как те иностранные манекенщицы на заднем плане ее прямых эфиров: и фигура, и внешность безупречны, но в этой обстановке они смотрятся чужеродно и будто выпадают из общего ритма.
Гао Юньгэ провел манекенщика внутрь. Щелкнул выключатель, и в поле зрения сразу попали пять совершенно одинаковых деревянных дверей. Сун Чжоу на мгновение потерял равновесие: ему показалось, будто он угодил в какую-то бесконечную цикличную мини-игру. Гао Юньгэ помахал рукой перед его лицом и спроил:
— Ты идти-то можешь?
— Угу, — отозвался Сун Чжоу. — А обувь разве не надо снимать?
Едва слова сорвались с губ, он понял, что его манеры здесь абсолютно неуместны. Сколько лет назад он в последний раз заходил в дом в обуви? В те времена, когда он ошивался в Сингапуре за дипломом Наньянского технологического университета, в элитном районе, где он жил, даже на подъездных дорожках не было пыли, а сам он обитал в отдельном особняке, и как бы он ни сорил, полы везде сияли чистотой.
Общая гостиная перед ним занимала от силы квадратов пятнадцать, ночной воздух пропитывал липкую кафельную плитку влагой, и следов регулярной уборки тут не наблюдалось и в помине. Тесная кухня располагалась прямо по левую руку: все попавшие в поле зрения миски и палочки для еды были немытыми, мусор не вынесен — все такое же липкое, как и гостиная. Гао Юньгэ тоже вздохнул и произнес:
— Во всех этих перегородках так.
Решив, что Сун Чжоу ищет домашнюю обувь, Гао Юньгэ в два-три шага дошел до единственной ванной комнаты, вытащил пару пластиковых шлепанцев и поставил у ног Сун Чжоу. Тот опустил голову, уставившись на невысохшие капли воды внутри шлепанцев, и продолжал стоять столбом. Гао Юньгэ не умел читать чужой язык тела и тратить слова на пустые разговоры не желал, поэтому просто схватил его за запястье и потянул вглубь квартиры.
Дверь закрылась.
Затем распахнулась другая межкомнатная дверь. Гао Юньгэ занимал ту комнату, что примыкала к кухне; северная, лишенная солнца сторона зимой казалась еще более сырой и холодной. Он тут же включил кондиционер, переведя его с охлаждения на обогрев — не будь здесь гостя в лице Сун Чжоу, кондиционер ему вообще был без надобности.
— Переночуй тут как-нибудь, — Гао Юньгэ ткнул Сун Чжоу в плечо, показывая, что тот может отдохнуть на кровати. Что же до него самого, то каждые выходные, когда младший брат возвращался из спортивной школы, тот спал на раскладушке рядом. Гао Юньгэ как раз собирался раздвинуть эту маленькую кровать, как Сун Чжоу, падая, обхватил его за талию, и оба они лицом к лицу рухнули на деревянную кровать шириной всего в метр двадцать.
Сун Чжоу издал приглушенный стон.
Он уже лет сто не спал на столь дешевых досках, которые к тому же противно скрипнули под телом. Стояла зима, поверх матраса лежал лишь тонкий ватный матрасик, но Сун Чжоу все равно чувствовал, как жестко впиваются в спину доски; подушка тоже никуда не годилась — деревянная, набитая неотборным хлопком. Даже останавливаясь в экспресс-отелях, Сун Чжоу выбирал номера с ортопедическими подушками для глубокого сна. А Гао Юньгэ пахал по двенадцать с лишним часов в сутки и умудрялся восстанавливать свои драгоценные силы вот в таких условиях.
— Чего, непривычно спать так? — Гао Юньгэ легко читал контраст в глазах Сун Чжоу. Он улыбнулся, и от этого уголки его рта приподнялись, а глаза превратились в лучики, причем складки двойного века отчетливо выделялись даже тогда, когда он щурился. Раньше Сун Чжоу больше всего любил эти глаза — черные-черные, чистые-чистые. И почему, при всей тяжести их жизни, этот человек всегда улыбался? Он улыбался так легко, искренне, без малейшего натужа — просто потому, что ему хотелось улыбаться.
Каждый раз, встречаясь взглядом с таким Гао Юньгэ, Сун Чжоу заражался его легкостью и невольно тянулся ближе.
В самом существовании Гао Юньгэ для Сун Чжоу таилось какое-то смутное, необъяснимое притяжение. Стоило им встретиться — будь то три года назад или сейчас, — Сун Чжоу непременно хотелось подобраться к нему ближе, заговорить, расспросить обо всем, что произошло за эти три года, прикоснуться — будь то в бесконечной словесной перепалке или в чем-то более интимном.
— Наверное, любая комнатка для прислуги в Вэньчжоу куда комфортнее этого места, — утешал его Гао Юньгэ с абсолютно серьезным видом, словно возился с ребенком. — Умница, закрой глаза, открой — и завтра ты снова будешь лихим молодым госпожой Суном.
Но Сун Чжоу не слушался.
Словно опасаясь, что Гао Юньгэ исчезнет так же внезапно, как и появился, Сун Чжоу лежал с широко открытыми глазами, не мигая. Он молчал, потеряв всякий след былого лоска, с изможденным лицом. Редко когда он обнажал столь уязвимую сторону — иначе Гао Юньгэ ни за что не растаял бы от жалости. Он потрепал все еще жесткие от укладочного геля волосы Сун Чжоу и тихо произнес:
— Если ты напьешься до такого состояния, твоей сестре будет больно.
Взгляд Сун Чжоу мгновенно прояснился.
Он и раньше подозревал, что внезапное бегство Гао Юньгэ три года назад напрямую связано с Сун Эньхуэй.
Иначе как бы у Гао Юньгэ хватило сил исчезнуть в никуда, да еще и перевести школьное дело Гао Юньгэ из Вэньчжоу всего за одну ночь? Стоит помнить, что он — чужак без связей и влияния, у которого за плечами не было ни единого дня официального стажа, ни единого трудового договора, ни диплома, ни какого-либо имущества, способного прибавить ему баллов. В этой цивилизованной игре, где для получения места в школе требовалось набрать нужное количество баллов по рейтингу, он был совершенно беспомощен. Он не пошел по тому черному ходку, ради которого Сун Чжоу в свое время оббегал весь Лучэн, налаживая нужные связи, но все же решился уйти. А куда он подался потом — как говорил сам Гао Юньгэ, возвращаться в родную Ганьсу они точно не собирались. Домой возврата уже не было.
Тут явно не обошлось без вмешательства Сун Эньхуэй, стремившейся любой ценой обеспечить проведение своей многомиллионной помолвки в срок. Сун Чжоу не испытывал к сестре ненависти, временами его даже грызла вина: не появись нужда обойти политику планирования семьи тех лет и родить мальчика, Сун Эньхуэй с самого рождения не отдали бы на воспитание тетке. Сун Чжоу с младых ногтей был ближе всех к этой сводной сестре, с которой у них был один отец и одна мать, он просто не мог взять в толк: почему та, кто всегда баловала его больше всех, встала на сторону родителей и так жестоко разлучила его с Гао Юньгэ?
Однако сам Гао Юньгэ говорил:
— Она очень хороший человек.
— Спи давай, — мягко, словно старшая сестра, произнес Гао Юньгэ. Он снова улыбнулся, чуть с досадой — вспомнив, каким невыносимым липучкой бывал Сун Чжоу в прошлом.
Вбеги Сун Чжоу в такую ситуацию три года назад, когда они оказались заперты в одной комнате, он бы наверняка тут же крепко обнял его, пустив в ход руки, и был бы счастлив до беспамятства — так, будто в каком-нибудь ночном клубе во все горло орал: Сегодня все столики заказываю я, молодой господин Сун!
Но Сун Чжоу оставался неподвижен, даже сейчас, когда они лежали лицом к лицу на таком близком расстоянии.
Трудно было связать воедино того пресловутого молодого господина из богатой семьи, швырявшего деньги на ветер в ночных клубах, и нынешнего генерального директора Суна, у которого даже вдрызг пьяного волосок к волоску лежал к волоску.
Гао Юньгэ сказал:
— Мы оба уже не те, что раньше.
*
Сун Чжоу проснулся от раскалывающейся после вчерашнего похмелья головы.
Он с резким стоном подорвался с кровати, но тут же схватился за лоб и снова рухнул навзничь. Несколько трещин на потолке постепенно обретали четкость. Он пару раз сухо кашлянул: теплый воздух из кондиционера высушил горло донельзя. Только когда вода в пластиковом стакане булькнула и ушла до последней капли, до него запоздало дошло: стоило ему протянуть руку, как на прикроватной тумбочке обнаружился стакан с водой, чтобы утолить его жажду.
Сун Чжоу приподнялся, тряхнув головой — каждое движение глаз отзывалось тупой, но вполне терпимой болью в нервах.
Воспоминания обрывками возвращались на место. Он скосил глаза: стакан стоял на прежнем месте, а рядом лежали ключи от его машины.
На секунду ему показалось, что все это было лишь сном, а проснувшись, он остался совсем один. Он взял бумажку, придавленную ключами, и поднес обеими руками к лицу: на ней был набросан грубый эскиз, схематично изображавший главные ворота Биньцуйхуатин и дорогу, ведущую к реке, а снизу красовалась приписка: [Твой страх не напугал меня, вчера машина стояла тут.]
Сердце Сун Чжоу заколотилось птицей.
Он потрогал лицо — оно пылало.
Посмотри он сейчас в зеркало, наверняка обнаружил бы багровый румянец.
Почерк Гао Юньгэ он узнал бы из тысячи, тут не могло быть подделки. Из-за того, что Гао Юньгэ провел в школьной среде не так много времени, писал он медленно, выписывая каждую черту с такой аккуратной, почти деревянной правильностью, отчего буквы казались слегка кривобокими. Под надписью страх не напугал меня Гао Юньгэ даже нарисовал красной ручкой пятиконечную звезду — видимо, опасаясь, что Сун Чжоу забудет. Сун Чжоу поднял ключи, надул губы и принялся их исступленно целовать, а затем снова поднял записку и звонко чмокнул ее несколько раз.
Вдоволь натешившись, он вспомнил про телефон. Обшарив карманы и ничего не найдя, он огляделся: смартфон обнаружился на тумбочке, просто разрядился и не подавал признаков жизни, из-за чего и затерялся.
Под телефоном Гао Юньгэ тоже кое-что оставил — бумажную купюру в восемь юаней. Сун Чжоу уже лет восемь не держал в руках наличных денег. Перевернув купюру, он прочел новое послание: [У меня нет твоей зарядки. Проснешься — сходи в закусочную напротив ворот, купи два паровых пирожка, чайное яйцо и бутылку молока, как раз выйдет восемь юаней.]
Он даже оставил мне денег на завтрак. Сун Чжоу пришел в дикий восторг, готовый пуститься впляс прямо на этой кровати, но следующая фраза Гао Юньгэ мигом опустила его с небес на землю: [Вчера, когда ты сидел сзади на моем ослике, ты все время вцеплялся в края сиденья, вместо того чтобы прижаться к моей спине.]
[Ты больше не одержим мной так, как раньше.]
http://bllate.org/book/32581/3980771
Готово:
