Цзи Пинлань и вовсе не нашелся что ответить. Хэ Юймин продолжил давить на него:
— Слава и похвалы — по сути, пустые вещи. Герой ты или нет, решается вовсе не тем, что ты сделал, тут куда большую роль играет простая удача. Быть может, в конце концов Китай проиграет, и тогда историю станут писать только победители. Каким бы храбрым и самоотверженным ты ни был, в итоге из-за того лишь, что ты встал не на ту сторону, ты превратишься в преступника, заслуживающего вечных мук, в то время как те предатели, изменники родины и приспособленцы, что крутили носом по ветру, станут героями. Быть может, в конце концов Китай победит, и жадные чиновники будут вкушать плоды победы, добытые вашей кровью, поднимая бокалы за собственные барыши, ты же, утратив свою полезность, сможешь лишь нести на себе все шрамы, оставленные войной, тихо забытый и заброшенный где-нибудь в уголке. Возможно, ты станешь перебирать покрытые пылью боевые медали, предаваясь воспоминаниям о прошлом ради развлечения в старости, а может, давно обратишься в сухие кости, и даже надгробный плиточный камень, где записаны твои заслуги, кто-нибудь сровняет с землей и превратит в пашню.
Если это и есть та суровая реальность, с которой тебе придется столкнуться, подумай еще раз и скажи мне: ради чего ты в конце концов воюешь?
— Я… я не знаю.
В голове у Цзи Пинланя стало еще пуще прежнего.
— Смотрю я на твою голову, набитую идеалистическими сказками, и понимаю, что ты совсем не создан для войны, — Хэ Юймин развел руками и улыбнулся какой-то странной улыбкой. — Видишь ли, страна не нуждается в том, чтобы ты ее защищал, народ не стоит того, чтобы ты ради него жертвовал жизнью, славу заполучить трудно, да и то не факт, что удастся. Так о чем ты здесь еще ломаешь голову? Вместо этого лучше брось все и уезжай со мной за границу.
Цзи Пинлань в нерешительности посмотрел на него:
— Ты… хочешь, чтобы я пошел с тобой?
Если бы Хэ Юймин ответил утвердительно, Цзи Пинлань, пожалуй, действительно отказался бы ради него от собственных принципов, но Хэ Юймин дал лишь туманный ответ:
— Мне все равно, главное — как ты сам думаешь. Если тебе нравится оставаться и продолжать воевать, я останусь с тобой, а если ты чувствуешь, что война невыносима, я в любой момент могу уехать вместе с тобой.
Цзи Пинлань хмурил брови, ломая голову и не зная, какое принять решение, а Хэ Юймин ковал железо, пока горячно, продолжая его расшатывать:
— Какой смысл загонять себя в такое положение? В этой стране, похожей на топкое болото, что бы ты ни делал, ничего не изменишь. На самом деле ты вполне мог бы выбрать жизнь куда более легкую, вдали от войны, не сталкиваясь лицом к лицу с невзгодами и опасностью и не ломая голову над тем, где добро, а где зло. Достаточно было бы просто целиком и полностью быть со мной. Сяо Лань, у тебя ведь есть путь к отступлению. Если тебе не нравится нынешнее положение, давай просто уедем со мной за границу и заживем вдвоем, как тебе?
Мягкий голос Хэ Юймина словно таил в себе некое искушение, рисуя перед ним легкое и прекрасное будущее. Никто в здравом уме не станет отказываться от прекрасной жизни ради самоистязания, и Цзи Пинлань — не исключение. Ему чуть было не захотелось согласиться, но слова застряли на языке и никак не шли.
Цзи Пинлань замялся:
— Нет… это неправильно.
— Что неправильно? — Хэ Юймин прищурился, глядя на него.
Цзи Пинлань нахмурился так сильно, что брови чуть не сошлись на переносице:
— Не знаю… Я не умею говорить красиво. Но сдаваться и бежать — это точно не выход. Если я действительно уйду с тобой, то на какое-то время мне станет легче, но потом я обязательно пожалею. Стушеваться и сбежать при встрече с трудностями — это не то, что я должен делать.
— Выходит, ты все же выбираешь продолжать воевать?
Хэ Юймин все еще улыбался, и на его лице не было заметно никакого недовольства.
— Да… У меня нет другого выхода, я должен так поступить, иначе мне стыдно будет смотреть в глаза тем, кто погиб раньше меня.
Цзи Пинлань чувствовал, как ответы на дне его сердца постепенно всплывают на поверхность. Те горькие вещи, от которых невозможно было отвернуться, заставляли его стоять на своем:
— Все, что ты говоришь, я понимаю. Но даже если реальность не так уж прекрасна, я не могу из-за этого прятаться и ничего не делать. Каким бы ни был исход, я должен доделать то, что должен. Даже если в конце концов я ничего не получу, по крайней мере, я не стану одним из тех людей в толпе, кто равнодушно наблюдает со стороны.
Дойдя до этого места, взгляд Цзи Пинланя постепенно стал твердым:
— Жить так, чтобы не оставаться ни перед кем в долгу и с чистой совестью — вот что самое главное.
— Ну а если в будущем снова придется столкнуться с подобным, что ты сделаешь? Решишь непременно изображать доброго и безвредного ангела?
Насмешка в словах Хэ Юймина заставила Цзи Пинланя почувствовать неловкость, но он стиснул зубы и произнес:
— Я понимаю, о чем ты говоришь, и впредь больше не буду совершать таких ошибок. Я военный, а не святой. Изгнать японских захватчиков и вернуть наши земли — вот что я должен делать. Если потребуется, я пойду даже на то, чтобы принести в жертву невинных.
Глядя на совершенно серьезное лицо Цзи Пинланя, Хэ Юймин внезапно вспомнил кое-кого из прошлого.
— Что такое? — Цзи Пинлань заметил, что Хэ Юймин отвлекся.
Хэ Юймин пришел в себя и улыбнулся ему:
— Ты должен знать, что судьба никогда не бывает справедливой. Усилия не всегда ведут к успеху, а за доброе дело далеко не всегда воздастся добром. В прошлом я видел много таких людей: они возомнили себя спасителями мира, вложили все силы за всю жизнь, старались до самого конца, но в итоге получили худший исход и при этом ничего не смогли изменить. Кое-кто из них, правда, стал героем в устах потомков, но большинство были преданы забвению в безвестности. Тебе не кажется, что оно того не стоило?
Цзи Пинлань думал добрую минуту, прежде чем ответить:
— Я никогда не помышлял о том, чтобы быть спасителем, и не стремился пожертвовать собой ради высшего блага. Я просто… хотел поступать правильнее. Этот мир не так уж хорох, но это не мешает мне хотеть делать все чуточку лучше, правда ведь?
Под довольно сложным взглядом Хэ Юймина Цзи Пинлань снова почувствовал неуверенность. Вероятно, в глазах такого инопланетянина, как Хэ Юймин, он был абсолютным дураком, но тем не менее упрямо продолжал:
— …Даже если я действительно ничего не смогу изменить, по крайней мере, я не позволю этому миру испортить и меня самого.
Хэ Юймин вовсе не считал Цзи Пинланя глупцом, но этого разговора было уже вполне достаточно — по крайней мере, его цель оказалась достигнута. Он протянул руку и потрепал Цзи Пинланя по голове:
— Раз уж смог все обдумать, то и славно. У тебя ведь такая светлая голова, зачем вечно упираться в тупик?
Цзи Пинлань смущенно улыбнулся. Высказав все это Хэ Юймину, на душе у него действительно стало намного легче, к тому же он еще острее почувствовал, какое это великое счастье в жизни — иметь такого спутника. Охваченный волнением, Цзи Пинлань выпалил:
— Могу я тебя обнять?
Хэ Юймин ответил:
— Нет.
Цзи Пинлань замер. На самом деле он не замышлял ничего особенного, ему просто до безумия хотелось обычных объятий, и он никак не ожидал получить отказ.
— В такие моменты это я должен тебя обнять, вообще-то.
Хэ Юймин с лукавой улыбкой шагнул вперед и сам заключил растерянного Цзи Пинланя в объятия.
Ощущая внезапно участившийся пульс Цзи Пинланя, Хэ Юймин снова вспомнил, как в памяти одного из его предшественников один смертный произнес такие слова: настоящий храбрец, даже разглядев всю трудность и суровость этого мира, всё равно умеет улыбаться жизни.
Независимый полк день за днем точил оружие и оттачивал боевые навыки, но так и не дождался того дня, когда японские войска перейдут Хуанхэ. Гоминьдановская армия тоже оказалась не в силах организовать масштабное контрнаступление, и в итоге линия фронта застыла в патовой ситуации по берегам Желтой реки.
В то же время в других уголках страны война полыхала вовсю. К осени того года с юга пришли вести: после полумесяца ожесточенного сопротивления под натиском масштабного наступления японских войск защитники Аньпина во главе с Хэ Сяомином так и не смогли сдержать трехсторонний удар неприятеля с суши, моря и воздуха, и в октябре Аньпин пал.
Хэ Сяомин и Хэ Гоцинь с остатками войск отступили в Чунцин. Все вокруг считали, что семья Хэ потерпела сокрушительное поражение, однако Хэ Юймин по-прежнему сохранял невозмутимый вид.
Цзи Пинлань поначалу думал, что дело в душевной холодности и равнодушии Хэ Юймина к родственникам. Как-то раз он не выдержал и спросил об этом, но Хэ Юймин лишь спокойно улыбнулся ему в ответ:
— Не бойся, семья Хэ не так-то легко падет.
И действительно, месяц с небольшим спустя, к всеобщему удивлению, Хэ Сяомин, чей прежний гарнизон был почти полностью потрепан, вновь получил серьезное назначение. Его перевели командовать вновь сформированным механизированным соединением, оставив в прежней должности командира дивизии. Только вот по сравнению с его прежними подчиненными эта часть являлась центральной кадровой дивизией, элитой всей страны, и хотя должность командира осталась прежней, ее вес вырос во много-много раз.
А Хэ Гоцинь и вовсе поверг бесчисленное множество людей в шок: его назначили членом Военного совета при центральном правительстве, поручив заведовать распределением и переброской стратегических материалов.
Внезапно оказавшись на столь доверенной и хлебной должности высокого чиновника, вызывающей всеобщую зависть и ненависть, Хэ Гоцинь тем не менее никогда не оказывал особых привилегий войскам своих двоих сыновей.
Разумеется, это был лишь политический ход, да и на Хэ Юймина никак не влиял: Независимый полк через него исправно получал солидные порции общественных пожертвований и постепенно превратился из брошенного сироты в приличное регулярное соединение.
Если подумать, в нынешние времена боеспособность войск в огромной степени строилась на деньгах. Хочешь, чтобы у солдат была хорошая физическая форма — не мори их голодом, чтобы они были полусытыми; хочешь меткой стрельбы — обеспечь достаточным количеством патронов для тренировок; хочешь избежать небоевых потерь от болезней — гарантируй снабжение медикаментами и средствами гигиены. Воинские части, которые голодали, страдали от холода и не могли решить даже базовые вопросы выживания, тратили все свои помыслы лишь на то, как уцелеть — какая уж тут война?
По крайней мере, теперь Цзи Пинланю не приходилось испытывать ту неловкость, когда даже великий герой пасует перед нехваткой гроша.
Что же до происхождения этих денег, то в Независимом полку все от рядового до командира прекрасно понимали, откуда ноги растут.
Семья Хэ за годы продуманных и вынашиваемых старым лисом интриг давно превратилась в огромного монстра. Ныне она не только прочно закрепилась в военных и политических кругах, но и, воспользовавшись хаосом войны, протянула щупальца в деловой мир.
Хэ Юймин, несомненно, стоял в центре этой паутины, дистанционно управляя зарождающейся коммерческой империей. Изначальной целью было лишь добыть деньги на улучшение условий для Независимого полка, и Хэ Юймин, ненавидевший всякую волокиту, неожиданно для всех предложил отцу план развития семейного бизнеса. Как раз в это время расчетливый старый лис Хэ Гоцинь уже давно вынашивал идею о переводе капитала за рубеж. Этот хитрый старик еще с самого начала войны сопротивления просек, что Аньпин рано или поздно будет сдан, сопротивление служило лишь политическим капиталом, тогда как отступление в тыл было стратегическим расчетом на будущее.
Так что отец с сыном быстро ударили по рукам, и вскоре в тылу у семьи Хэ появились вполне легальные активы: инвестиции в фармацевтические фабрики, текстильные заводы, заграничные торговые лавки. Конечно, все это служило главным образом для отмывания денег, а настоящую прибыль приносили теневые предприятия вроде спекуляций и контрабанды.
Цзи Пинлань тоже понимал, что происхождение этих денег не совсем чистое, но он давно уже смотрел на вещи проще: по крайней мере, семья Хэ не станет поступаться совестью и подрывать основы государства. Пусть исподтишка они действуют грязно, но побыть негодяями, которые действительно способны сделать для страны и народа что-то полезное — все же лучше, чем оставаться бездействующими благородными мужами.
http://bllate.org/book/32462/3962575
Готово:
