Императорские телохранители бросились вперед, и наследник, внезапно встретив преграду, лишь тогда заметил государя вдалеке и был вынужден подавить клокочущее пламя гнева.
Бэй Юньцзи сплюнул птичье перо, попавшее в рот, подобрал полы халата и опустился на колени:
— Сын приветствует отца-государя и молит о здравии. Не ведал о прибытии отца-императора и нарушил благочиние, молю отца-императора о прощении.
Слуги Восточного дворца от страха тоже дружно пали ниц, коснувшись лбами земли.
— Встаньте все.
Император Канвэнь подошел к наследнику и с улыбкой спросил:
— Я еще у парадных ворот Восточного дворца услышал ваш шум. Что же так рассердило моего сына?
Бэй Юньцзи, не разглаживая нахмуренных бровей, с досадой указал на Е Мяня, вжавшегося в стену:
— Да все этот мерзавец! Совсем обнаглел! Не пойми откуда приволок двух паршивых плешивых птиц, от которых за версту несет тупостью, и упорно твердит, будто это подношение сыну по случаю торжества! Сын полдня допрашивал его, пока тот не признался: этих остроклювых шелудивых тварей кто-то выбросил за ненадобностью, а он посмел подобрать и подсунуть мне!
Чем дольше говорил наследник, тем сильнее распалялся, и грудь его тяжело вздымалась.
Император Канвэнь поспешил мягко успокоить его:
— Полно, полно, сын мой, не сердись. Ну-ка... — он поманил Е Мяня рукой, — веди их сюда, дай мне взглянуть.
Е Мянь потер глаза, взял птиц за кончики крыльев и тихо шепнул им:
— Держитесь уверенно.
После чего подвел обоих собакоголовых грифов к государю.
Император Канвэнь и впрямь принялся внимательно их разглядывать и даже протянул руку, погладив перья птиц.
Собакоголовые грифы выглядели внушительно и грозно, однако вели себя на диво смирно. На их голых шеях красовались розовые шелковые ленты, которые Е Мянь завязал в два пышных банта.
Е Мянь поднял руки и старательно поправил съехавшие банты.
— Докладываю государю: этого зовут Чжоюй, а этого — Шулин.
Бэй Юньцзи лишился дара речи.
Заметив, что лицо наследника потемнело еще сильнее, император Канвэнь не удержался от смешка:
— Хорошие имена. И птицы... — император Канвэнь задумался на пару мгновений, — ...тоже простодушные и забавные. Раз сыну они не по нраву, а мне пришлись по душе, так тому и быть: пусть их отведут ко мне во дворец Цяньюань.
Наследник разозлился до крайности и, указав на Е Мяня, в сердцах бросил:
— Отец-император, забери заодно и его! Пусть больше не возвращается в Восточный дворец злить меня!
Император Канвэнь с улыбкой отозвался:
— Возле меня для него места нет.
Сказав это, он повернулся к главному евнуху при государе:
— Цао Хуайэнь, журавли перед дворцом Цяньюань уже стары и совсем ослабли. С сегодняшнего дня замени их этими двумя птицами.
— Слушаюсь! Нижайший принимает высочайшее повеление!
Цао Хуайэнь поспешно склонился в поклоне, но уголок его рта невольно дернулся.
Где же эти два лысых кочана умудрились снискать такую заоблачную благодать? Он в этих дворцовых стенах полжизни мыкался, чуть душу не оставил, пока сумел закрепиться во дворце Цяньюань. А эти уродцы — пара слов, и сразу вознеслись на седьмое небо, прямиком к дворцу Цяньюань!
Услышав это, наследник тоже скривился с неописуемым выражением лица.
Передний двор дворца Цяньюань служил покоем, где сановники дожидались высочайшего приема. Выходит, отныне гражданские и военные чины перед аудиенцией у государя будут сперва глядеть в оба на этих двух лысых глупых птиц...
— Е Мянь, — мягко произнес император Канвэнь, — ступай и ты вместе с Цао Хуайэнем. Отведи этих двух птиц во дворец Цяньюань, обустрой их как следует и возвращайся.
— Слушаюсь, подданный принимает повеление!
Е Мянь почувствовал себя так, словно избежал смертной казни. Не задерживаясь ни на миг, он тут же смазал пятки салом и стрелой припустил вслед за Цао Хуайэнем, унося ноги из Восточного дворца.
Бэй Юньцзи потерял дар речи.
Отец и сын вошли в зал и заняли свои места. Когда служанка подала чай, наследник сам принял чашу и поднес ее императору Канвэню.
Император Канвэнь принял ее, сделал глоток и лишь затем взглянул на наследника, наставляя:
— Тебе следует быть мягче с этим мальчишкой. Не ты ли недавно говорил мне, что намерен взрастить его и сделать доверенным лицом? Отчего же теперь сразу хватаешься за розги?
Наследника задели за живое, и он все еще кипел от возмущения:
— Каким доверенным лицом? Этот негодник того и гляди станет моей главной головной болью... Сдается мне, он нарочно явился взыскать с меня долги и довести до белого каления!
Услышав это, император Канвэнь невольно рассмеялся:
— Он еще мал, нрав его не устоялся, учи его не спеша.
Затем он с укоризной добавил:
— Разве не ты сам, едва вернувшись в столицу, пустился на всевозможные хитрости и уловки, чтобы вырвать этого человека из моих рук? А теперь жалуешься, что он тебя злит.
Все эти дни император Канвэнь примечал происходящее в Восточном дворце. Наследник явно благоволил этому мальчишке, даже должность цзаньиньгуаня пожаловал не глядя.
Разве мог государь не понимать? Его, родного отца, сын обвел вокруг пальца в первый же день по возвращении в столицу!
Наследник принялся винить всех подряд:
— Во всем виноват Чжуан Сюй. Е Мяня с малых лет воспитывал Е Цзин, и несколько лет назад, когда он приезжал на северные рубежи, был до чего послушным! А стоило Чжуан Сюю забрать его в поместье принцессы, как тот принялся лишь потакать ему да баловать, вот и разбаловал до полной безнаказанности, теперь мальчишка распоясался вовсе без меры!
Чем дольше говорил Бэй Юньцзи, тем сильнее злился:
— Чжуан Сюя самого с детства тетушка баловала, разве он способен кого-то толково воспитать? Как по мне, надо немедля заставить его вернуть Е Мяня в поместье Е, а если не выйдет — забрать в Восточный дворец, сын лично займется его воспитанием!
— Не мели чепухи!
Император Канвэнь с неодобрением взглянул на сына:
— У него живы оба родителя. Даже если он не останется в поместье принцессы, тебе, чужому человеку, не пристало браться за его воспитание...
— Я ему не чужой, — возразил Бэй Юньцзи. — Он давным-давно признал меня отцом.
Император Канвэнь опешил от неожиданности:
— Когда это? Как можно так своевольничать!
— Несколько лет назад, когда Чжуан Сюй привозил его на северные рубежи, — небрежно отозвался Бэй Юньцзи. — Сын держал там волка. Из-за чисто-белой шерсти матерый волк едва не загрыз его вскоре после рождения и выгнал из стаи. Е Мянь, узнав его судьбу, проникся к нему глубокой жалостью. Как-то раз он напился, обнял моего Белоглазого волка и принялся перечислять все прегрешения собственного батюшки.
— Сын поглядел, как человек и волк задушевно беседуют, да и поддразнил его: мол, не хочет ли он, как Белоглазый волк, стать моим сыном? Кто ж знал, что он тут же согласится и звонко назовет меня батюшкой!
Вспомнив об этом, Бэй Юньцзи и сам нашел это забавным и улыбнулся:
— Вы не поверите, но тогда от этого его «батюшка» у сына на душе так потеплело. Раньше на севере ладно, но раз уж я вернулся в столицу, нельзя допустить, чтобы он звал меня так понапрасну.
Император Канвэнь слушал это ни жив ни мертв от смеха:
— Перестань дурачиться, разве можно пьяные речи принимать за чистую монету?
И с предостережением добавил:
— Впредь чтоб я больше не слышал вздора о том, будто ты сам станешь его воспитывать! Сюй-эр с Е Цзином из-за этого уже не раз сцеплялись, а если ты еще сунешь свой нос, думаешь, пламени мало?
— Сын просто не доверяет Чжуан Сюю, этот человек с детства привык к роскоши и праздности, нрав у него своенравный и буйный! Если Е Мянь останется возле него, неизбежно нахватается дурных замашек.
Император Канвэнь сердито воззрился на сына:
— А ты-то сам лучше его? Окажись Е Мянь рядом с тобой, через пару лет он осмелится поджечь мой дворец Цяньюань!
— Не хотите — не будем об этом, зачем отцу-императору сравнивать меня с ним?
Бэй Юньцзи искренне изумился и весьма обиделся:
— Сын с малых лет был послушным и разумным... Во всем дворце, не говоря уж об отце-государе с матушкой-императрицей, какая из наложниц не хвалила мою кротость и скромность?
— И ты поверил! — рассмеялся император Канвэнь.
— Когда сын приходил обедать во дворец Ланьфан, благородная супруга точно так же хвалила сына... — Бэй Юньцзи призадумался и покосился на отца: — Она что, обманывала меня?
— Вовсе нет, — император Канвэнь похлопал сына по руке. — Каждое слово благородной супруги шло от чистого сердца. В детстве мой сын и впрямь был скромным, сдержанным, покладистым и не доставлял хлопот.
Бэй Юньцзи счел это само собой разумеющимся и смолк.
Император Канвэнь сделал еще пару глотков чая. От похвал, которыми он только что через силу осыпал сына, во рту пересохло сильнее, чем от похвалы двум уродливым грифам.
Он напустил на себя суровость:
— Довольно! Впредь не говори глупостей! Не ровен час разозлишь Сюй-эра, и тот сгоряча перекроет Восточному дворцу серебро, так что твоим людям придется питаться отрубями да травой!
— Тогда уж ко мне не приходи. Я в прошлый раз ради тебя распечатал личную казну, так потом наслушался упреков без счета.
На лице Бэй Юньцзи промелькнуло раздражение, и он властно заявил:
— Личная казна отца-императора и так принадлежит сыну, какое им до нее дело?
— Как по мне, отцу-императору лучше бы перевезти половину своей казны ко мне. Сейчас в Восточном дворце расходы на каждом шагу, повсюду нужны деньги, поневоле приходится кланяться и протягивать руку князю Жуннань, сыну от такой жизни совсем не по себе.
Император Канвэнь наконец не выдержал и занес ладонь, шлепнув сына:
— Ах, тебе еще и не по себе?! Чего же тебе еще для счастья надо!
Пока государя в Восточном дворце доводил до потемнения в глазах собственный наследник, секретарь Восточного дворца Е ничуть ему не уступал.
Всю дорогу до дворца Цяньюань Е Мянь подробно растолковывал евнуху Цао повадки и правила кормления двух собакоголовых грифов. Казалось бы, он проявлял исключительную заботу, но каждое его слово содержало скрытый намек и предостережение!
В поместье принцессы он слышал от евнуха Ху, что в дворцовом питомнике для кошек и собак есть несколько евнухов с самыми жестокими повадками, которые частенько срывают злобу и издеваются над бессловесными тварями.
Е Мянь покачивал зажатыми в кулаках кончиками крыльев и, косясь на Цао Хуайэня, без умолку наставлял птиц:
— Вы двое хорошенько запомните эту дорогу. Если вас вдруг вздумают бить или бранить, бегите тем же путем прямо в Восточный дворец, я днем всегда там, уяснили?
Слушая его всю дорогу, Цао Хуайэнь наконец наигранно всплеснул руками:
— Ох, помилуйте, секретарь Е! Да будь у нас хоть десять жизней, мы бы не посмели обидеть этих сокровищ... Раз государь изволил сказать «пришлись по душе», значит, отныне это священные птицы при государе. Кто ж захочет расстаться с головой, чтобы измываться над ними?
Затем он подробно разъяснил:
— Раз эти грифы поступили во дворец Цяньюань, им положено довольствие. Вся еда и содержание будут выдаваться строго по норме, и к ним приставят смену из четырех евнухов для присмотра. Секретарь Е может быть совершенно спокоен.
Услышав это, Е Мянь с облегчением перевел дух и повернулся к птицам:
— Теперь вы птицы при должности и чине, так что больше не шалить и под ноги вельможам не соваться, ведите себя смирно.
Оба собакоголовых грифа шли вперевалку, неуклюже переступая лапами, и согласно урчали.
Поразмыслив, Е Мянь обратился к евнуху Цао:
— Завтра я приду во дворец Цяньюань и передам тем четырем евнухам серебро на чай.
Цао Хуайэнь поспешно запротестовал:
— Господин Е, вы в краску вгоняете нижайших! Служить по поручению государя — для них великое счастье, с какой стати вам тратиться?
Слова евнуха Цао были не простой вежливостью. С переходом грифов во дворец Цяньюань их благодать по-настоящему изменила судьбу тех четверых младших евнухов, которых переведут из кошачьего питомника.
Дворец Цяньюань был местом, где государь ежедневно вершил государственные дела и отдыхал. Четверо слуг вырвутся из темного, Богом забытого угла и получат возможность изо дня в день ходить перед очами Сына Неба — о такой удаче многие не смели и мечтать.
Отвечая Е Мяню, евнух Цао мыслями уже прикидывал, как распределить эти четыре заветных места между своими учениками и назваными внуками. Скользнув взглядом в сторону, он заметил, что следовавшие за ними евнухи тоже пожирают обеих птиц жадными глазами.
В душе Цао Хуайэнь тяжко вздохнул: «Вот тебе раз! Снова начнется грызня. У кого из стариков при государе нет на примете пары доверенных людишек, которых нужно протолкнуть наверх? Сегодня ночью никто спать не будет...»
Е Мянь проводил птиц до дворца Цяньюань и нарочно задержался в переднем дворе, внимательно осматриваясь. Двор был просторным, с безупречно строгой планировкой, и каждая деталь дышала величием правящего дома.
Лишь в этот миг Е Мянь почувствовал неловкость: величественное место, где сановники благоговейно ждут приема, а посреди него вразвалочку разгуливают две бодрые птахи — зрелище и впрямь не самое подобающее.
«Государь поистине великодушен! Какая широта души, не то что эти двое братьев — наследник и Чжуан Сюй: даже к птицам цепляются из-за морды, оба дотошные до невозможности!»
Перед уходом Е Мянь сорвал с пояса нефритовую подвеску от кошеля и сунул ее в руку Цао Хуайэню:
— Евнух, будьте добры, приглядите за ними. Сказать по правде, этих грифов мне доверил двоюродный брат со стороны материнской родни, попросил пристроить в хорошие руки. Теперь, когда они во дворце Цяньюань да еще под присмотром такого надежного человека, как вы, евнух Цао, мне будет что ответить брату.
Цао Дэхай подумал: «Ну и умелец же вы руки находить, как бы ваша материнская родня со страху не перемерла...»
По совести говоря, ему не следовало принимать подношение Е Мяня, но, взглянув на чистейшую породу нефрита на ладони, Цао Хуайэнь, хоть и повидал на своем веку немало, обомлел и тут же расплылся в улыбке.
Оставалось лишь надеяться, что впредь секретарь Е станет почаще заглядывать во дворец Цяньюань. Один — бог богатства, другой — богиня щедрости, наградами не скупятся.
Устроив обеих птиц, Е Мянь поспешил обратно в Восточный дворец.
Едва ступив в срединный покой, он заметил дежуривших секретарей наследника, которые с тревогой жались у резной арки. Сквозь решетчатые перегородки было видно, как отец и сын царственного рода сидят друг напротив друга с мрачными лицами.
Е Мянь вошел доложить об исполнении. Наследник вскользь задал пару вопросов и жестом подозвал его ближе.
Только что провинившись перед наследником, Е Мянь счел своим долгом загладить вину и облегчить заботы господина, поэтому сам взял чайник и подлил горячего чая императору Канвэню.
Вода зажурчала, поднялся белый пар. Император Канвэнь отпил теплого настоя и перевел взгляд на Е Мяня, заведя разговор о его недавней службе точно так же, как обычный старший расспрашивает младшего о житейских делах.
Е Мянь лучше всех умел утихомиривать сердитых злюк. Если бы за это умение давали ученую степень, он непременно взял бы высшую награду на экзаменах!
К тому же император Канвэнь в присутствии молодых чиновников всегда держался мягко, и умаслить его было куда проще, чем тех двоих братцев.
В чертах Е Мяня от природы сквозила легкая открытая улыбка, держался он непринужденно и живо, так что вскоре сжатые губы императора Канвэня дрогнули, и на лице государя вновь заиграла улыбка.
Услышав о том, что юноша разучивает церемониал цзаньиньгуаня в Министерстве ритуалов, император Канвэнь между делом поинтересовался:
— Как идут приготовления в Министерстве ритуалов? Все ли чиновники радеют о деле?
Стоявший за резной аркой Лю Цзинсюань похолодел от ужаса, сердце его подскочило к самому горлу.
Е Мянь тоже внутренне подобрался. Он призвал на помощь всю осмотрительность и тщательно взвесил каждое слово, прежде чем ответить:
— Докладываю государю: в Министерстве ритуалов все подготовлено безупречно, обряды и правила строго следуют древним канонам, господа сановники трудятся от зари до зари, стремясь к совершенству. Хоть подданный лишь недавно прикоснулся к делам, он глубоко проникся строгостью и усердием почтенных сановников Министерства ритуалов.
Император Канвэнь удовлетворенно кивнул и повернулся к наследнику:
— Этот Лю Чжиюн, пожалуй, вполне пригоден к делу...
Отец и сын перешли к делам государственным.
Стоявший за резной аркой Лю Цзинсюань шумно выдохнул. На его лбу выступил холодный пот, и он бросил на Е Мяня полный признательности взгляд.
Когда Восточный дворец проводил государя, наследник еще не остыл от гнева и уже собирался вновь приняться за Е Мяня, но стоявший на часах Лю Цзинсюань шагнул вперед со словами:
— Ваше Высочество, князь Су просит об аудиенции. Поскольку здесь присутствовал государь, он не посмел потревожить и ожидает в переднем зале уже долгое время.
Едва наследник сердито взмахнул рукавами и удалился, Е Мянь легонько стукнул Лю Цзинсюаня кулаком в плечо:
— Вот это настоящий брат!
Лю Цзинсюань, улыбаясь, ударил себя в плечо и с непоколебимой верностью отозвался:
— Отныне делим и беды, и радости пополам!
Свои люди при дворе облегчают любое дело. Благодаря Лю Цзинсюаню, этому трезвонящему колокольчику, всего за два дня все Министерство ритуалов узнало, что Е Мянь замолвил за них доброе словечко перед императором Канвэнем.
Отношение к Е Мяню в Министерстве ритуалов взлетело до небес: старшие чиновники встречали его с подчеркнутым радушием и заботой, а куриная ножка в его полуденной порции была раза в два больше, чем у остальных.
Сам министр господин Лю, сталкиваясь с ним в галерее, замедлял шаг и ласково заводил беседу, а под конец даже пригласил его в выходной день заглянуть в усадьбу министра, чтобы повидаться с Лю Цзинсюанем.
Торжественная церемония наречения наследника приближалась с каждым днем. Е Мянь сбивался с ног от усталости: наследник гонял его в хвост и в гриву, осыпая поручениями одно за другим.
Составить церемониальные предписания, сверить порядок действий, проверить наличие ритуальной утвари... Днем он без конца сновал между присутственными местами, а по ночам при свечах корпел над бумагами, выгадывая драгоценные мгновения, чтобы сделать глоток воды.
Так, в трудах и заботах, наконец настал день великого торжества.
Двадцать восьмой день седьмого месяца, день бин-инь, день небесного согласия лунной добродетели, исполненный природного благородства. Звездочеты доложили: Белый тигр сокрылся, Лазурный дракон воздел главу — верный знак принятия священных реликвий и наследования державы.
#
http://bllate.org/book/32039/3913539
Готово:
