Вечером у Е Мяна появилось дело к отцу, так что, предупредив Чжуан Сюя, он отправился в поместье шилана.
Летний вечерний ветерок гулял по залу, огни в трапезной светили мягко и уютно. Семья из трёх человек собралась за ужином. Шилан Е подробно расспрашивал о делах, которыми сын занимался в Восточном дворце, то и дело давая наставления. Госпожа Цю с улыбкой слушала и налила младшему сыну пиалу супа с лотосовым листом.
— Отец, в завтрашнем деле мне непременно понадобится ваша помощь.
— О? Что за поручение? — поглаживая бородку, с улыбкой поинтересовался шилан Е.
Е Мянь отпил супа и совершенно небрежно обронил:
— Завтра надо пойти в Министерство налогов и подать прошение о жалованье для армии Шоюань. Вы предупредите своих чиновников-чжуши: если с бумагами и печатями всё в порядке, пусть подписывают без проволочек и не смеют меня задерживать... Ваш сын сейчас вертится волчком, мне недосуг бегать к вам раз за разом.
Армия Шоюань находилась в прямом подчинении наследника, когда тот стоял на северных рубежах. Теперь, вернувшись в столицу, он передал воинскую власть великому полководцу Чжао, однако прежние узы не разорвались, и то, что Его Высочество попросил жалованья для бывших подчиненных, выглядело вполне естественно.
Е Мянь, разумеется, понимал, почему господин чжунъюнь спихнул это дело ему и Лю Цзинсюаню.
В середине года в Министерстве налогов денег не водилось. Налоги собирали дважды: весной и осенью. Весенние деньги давно разошлись, осенних сборов ждать ещё несколько месяцев, и в разгар лета казна пустовала больше всего — свободных средств почти не оставалось.
А жалованье, которое требовал наследник, предназначалось для выплат за увечья и наград за боевые заслуги в весенней битве: оно не входило в регулярную смету и не значилось в прошлогодней зимней предварительной смете. На согласование таких непредвиденных дополнительных выплат у Министерства налогов уходила уйма времени. Там обычно пускали в ход уловки с затягиванием дела, и одно только податное управление могло найти с десяток предлогов, чтобы отложить рассмотрение.
Достанься это дело кому другому, оно непременно стало бы невыполнимой каторгой, от которой любой кусок в горло не полезет. Однако господин чжунъюнь зря надеялся донять этим Е Мяна.
Его отец служил правым шиланом Министерства налогов, ведал податями и распоряжался перемещением казны и зерна по всей Поднебесной. Разве все тамошние чиновники-чжуши не были его собственными ставленниками? Пары его слов хватило бы вернее, чем просьбы князей и знати.
Е Мянь закончил говорить, но ответа от отца так и не дождался.
— Отец? — поднял голову Е Мянь.
— Ешь. За едой не разговаривают, перед сном молчат.
"???"
Е Мянь только что засунул в рот мясную фрикадельку и теперь с набитой щекой в полном недоумении уставился на отца.
Ужин уже наполовину съеден, с чего вдруг за столом заговорили о молчании? Только что он сам куда охотнее рассуждал о том, как нужно служить!
Старший давил на него правилами, и Е Мяню, даже несогласному, пришлось терпеть. Чинно доев ужин, он принял от служанки гвоздичный настой, прополоскал рот и лишь тогда снова завёл речь о прошении о жалованье из Восточного дворца.
Шилан Е сделал вид, будто ничего не слышал, и велел сыну:
— Пойди завари свежего белого чая.
Е Мянь оторопел. В комнате стояло несколько служанок, а послали именно его!
Ладно, просишь о помощи — изволь проявить почтение... Е Мянь с покорным видом поднялся и пошёл в восточную боковую комнатку заваривать чай для родного отца. Кипяток, к счастью, уже стоял наготове, и вскоре Е Мянь вернулся с подносом в руках.
Однако резное деревянное кресло оказалось пустым: ещё недавно сидевший там шилан Е бесследно испарился.
"???"
В голове у Е Мяна роились одни сплошные вопросы.
Госпожа Цю пояснила:
— Отец сказал, что у него срочные бумаги, и ушёл в кабинет.
Е Мянь:
— ...
— Нет, я не понял... отец... что это значит?
Над подносом в его руках всё ещё струился пар. Е Мянь лишь через некоторое время пришёл в себя и пробормотал:
— Я ему вообще родной сын или нет?
Получив от матери две увесистые оплеухи, Е Мянь потирал руку и распалялся всё больше! То, с какой плавностью и ловкостью отец применил уловку с отвлечением внимания и исчезновением, явно свидетельствовало об отточенном годами бегстве от осаждавших его выбивателей жалованья!
Вот те на! Принял его за чужака-должника!
Обида мгновенно захлестнула Е Мяна с головой!
Когда старший брат только поступил на службу и столкнулся с трудностями, отец и деньги тратил, и сам лично ходил на поклон к начальству всех министерств, словно желая разом израсходовать все накопленные за десятилетия связи.
А стоило дойти до него, так отец даже в собственном ведомстве словечка замолвить не пожелал!
Чем дольше Е Мянь думал об этом, тем сильнее закипал. Сжав кулаки, он вскочил и с громким топотом помчался к кабинету отца.
Бессовестный старик! Не объяснишься толком — я от тебя сегодня не отстану!
Когда Е Мянь добежал до внешнего двора, отец уже давно укрылся в кабинете. У дверей нарочно выставили двух слуг, объявивших, будто господин разбирает срочные казенные бумаги и никого велено не впускать.
Слуги, разумеется, не посмели бы всерьёз задерживать четвёртого молодого господина. Они лишь с ухмылками смотрели на него и для вида протянули руки, даже не коснувшись края его халата.
Е Мянь бросил им два серебряных слитка, велел убираться стеречь за ворота двора, а сам толкнул дверь кабинета, но безуспешно... отец заперся изнутри на засов!
Уперев руки в бока, Е Мянь принялся кричать:
— Отец! Откройте! Это я!
Из кабинета не донеслось ни звука.
— Отец!
— ...
Е Мянь едва не задохнулся от возмущения и принялся с грохотом колотить по дверным доскам:
— Отец! Откройте дверь! Нечего там прятаться и молчать, я знаю, что вы дома!
Бум-бум-бум!
— Хватило смелости прятаться от родного сына — так найдите смелость открыть дверь! Открывайте, открывайте, живо открывайте!
Шилан Е, чинно восседая за письменным столом, с невозмутимым видом пил чай. Пусть Е Мянь снаружи хоть в щепки разнесет эту дверь, отец и бровью не вел, лишь на губах играла легкая снисходительная усмешка.
Щегол! Против тех бывалых чиновников, что днями напролёт осаждали ворота Министерства налогов ради выбивания жалованья, его уловки выглядели нежнее свежесваренного соевого творога!
— Вот же бессовестный отец!
Не достучавшись, Е Мянь тут же пустился в откровенное бесчинство: плюхнулся на землю и во всё горло принялся с плачем перечислять отцовские несправедливости:
— Когда брат начинал учиться, вы подарили ему собственноручно сделанную кисть из волчьей шерсти на бамбуковой ручке, а мне на начало учебы купили на базаре пучок заячьих кистей по пятьдесят монет за горсть!
— Брат любит речную рыбу — вы по высокой цене доставали остатки императорских карпов из Хуанхэ! Я люблю крабов с икрой — а вы кричите, что я потворствую чревоугодию!
— Брат задержится — вы накинете халат и ждёте у ворот! Я опоздаю на четверть часа — велите слугам запереть ворота на три замка!
— Брат...
— Что за бессовестный родитель такой? Только брат у вас родной, а меня вы за городом из сточной канавы выловили, да?
Сидя на земле, Е Мянь припоминал обиды с года до восемнадцати лет, договорившись даже до нелепости, будто не помнит, чтобы отец хоть раз сменил ему пеленки.
Звонкий юношеский голос с нарочито преувеличенными рыданиями разносился далеко в лунном свете.
Стоявшие за воротами слуги едва сдерживали смех, краснея лицами и трясясь всем телом.
Шилан Е в кабинете оставался непоколебим как утес. Паршивый щенок! Чуть что не по нему — сразу заводит песню о несправедливости. Прежде, слушая эти причитания, отец ещё чувствовал укол вины и пытался загладить её, да и за последние годы немало его баловал, так что теперь эти вопли не вызывали в душе ни малейшей ряби.
— И не думайте, будто пара безделушек за последние два года всё загладит! Разве душевную рану моего нежного детства можно залечить какими-то игрушками?
Е Мянь колотил ладонью по каменным плитам, и в голосе его звучала безмерная обида:
— В книгах пишут: счастливое детство лечит всю жизнь, а несчастное детство приходится лечить всю оставшуюся жизнь!
— Эту дыру в моем сердце вы даже золотыми горами не засыплете!
Слуги снаружи уже чуть не катались со смеху, а на бумаге окна кабинета обрисовался силуэт шилана Е, прижавшего ладонь ко лбу.
Паршивец... На лбу у шилана Е вздулись синие жилы. Он не открывал дверь лишь потому, что боялся не сдержаться и отвесить тумака: в первый же день службы толкать родного отца в огненную яму — неблагодарный сын!
Так отец с сыном и противостояли друг другу по разные стороны двери добрых полчаса.
Е Мянь и наплакался, и назлился, но отец упорно не откликался, и поделать с этим ничего не удавалось — не снимать же дверь с петель.
Поняв, что крепость не взять, Е Мянь не стал упорствовать, утёр лицо рукавом, вскочил на ноги и прямиком направился в павильон Бихуа.
Слугам у ворот двора осталось лишь с тоской и сожалением смотреть вслед удаляющейся фигуре четвёртого молодого господина.
Кабинет в павильоне Бихуа.
Сегодня здесь принимали гостя: заглянул второй брат Вэй Анъюаня, Вэй Анцин.
Когда Е Мянь шумел на переднем дворе, они как раз говорили о нём.
Вэй Анцин спросил:
— И тебе не жалко отправлять ненаглядного брата на службу в Восточный дворец?
— Отчего же нет?
Е Цзин опустил ресницы и тонкой рукой изящно поднял бирюзовый чайник. Белизна его пальцев соперничала с нежным фарфором цвета неба после дождя. Чуть наклонив запястье, он налил прозрачный чайный настой в чашку; тонкая струйка пара поднялась из носика, окутав его ресницы легкой дымкой.
Вэй Анцин с улыбкой заметил:
— По сравнению с теми людьми происхождение у братца Мяна куда скромнее, императорская родня и знать непременно станут его притеснять. Сердце не болит?
Е Цзин мягко пододвинул пиалу к другу и беззаботно ответил:
— Пустяки. Братец Мянь лучше всех умеет ладить с людьми.
— И то верно! — хлопнул в ладоши Вэй Анцин и расхохотался. — Твой братец больно ловко очаровывает народ. Мой Анъюань в своё время за пару дней потерял от него голову: дома только и слышно было, что "братец Мянь" да "братец Мянь", у всей семьи уши завяли.
Е Цзин покачал головой и слабо улыбнулся.
Отпив чаю, Вэй Анцин снова заговорил без обиняков:
— Однако раз из вашей семьи кто-то пошёл в Восточный дворец, вы открыто выбрали сторону.
Лицо Е Цзина не изменилось:
— Какая ещё сторона? Государь в расцвете сил, наследник престола рожден законной супругой и прямым наследником по праву, поместье Е обязано хранить верность наследнику.
— Брось, не надо мне этих речей!
Вэй Анцин покачал ногой и шепотом спросил:
— Между князем Жун и наследником ты больше веришь в наследника?
— Это разные вещи.
Е Цзин поднял руку долить кипятка, и под тихое журчание воды холодно произнес:
— Нынешнему двору Давэнь нужен более жесткий правитель.
Насмешливое выражение с лица Вэй Анцина сошло, ногой он качать перестал, немного помолчал и вздохнул:
— Ты прав.
Династия Давэнь правила уже сотню лет. Несколько сменивших друг друга мягких государей правили, не вмешиваясь в дела, чем обеспечили мир и небывалый расцвет по всей стране, однако вместе с тем позволили разрастись разным силам. Теперь прежняя знать диктует волю, знатные роды распоясались, застарелые язвы двора пустили глубокие корни, и без правителя с железной хваткой эти недуги не искоренить.
О подобных делах достаточно обмолвиться парой слов, мусолить их на языке не годилось.
Оба разом смолкли, а затем Вэй Анцин взглянул на Е Цзина и поддел с улыбкой:
— Впрочем, раз ты так легко отпустил брата в Восточный дворец, не поверю, что тут обошлось без корысти.
Вэй Анцин был старым верным другом, и Е Цзин перед ним скрытничать не стал, слегка проведя пальцем по краю пиалы:
— Любовь и пыл юности подобны ряске на воде: сегодня носят на руках, а завтра могут вышвырнуть вон. Поступив в Восточный дворец, братец Мянь, даже если чувства угаснут, по крайней мере сохранит за собой чин и жалованье.
Все эти два года Е Цзин не переставал тревожиться за младшего брата.
Вэй Анцин не знал, плакать ему или смеяться:
— И как ты умудрился заглянуть так далеко вперёд?
Е Цзин тихо вздохнул:
— По положению между ними лежит пропасть. Если любви придёт конец, а у братца Мяна не окажется опоры под ногами, при новой встрече он невольно ощутит стыд и самоуничижение. Но если он укрепится в Восточном дворце и обретет блестящее будущее, то даже при расставании сохранит достоинство и спокойствие.
Звучало разумно, и Вэй Анцин не удержался от вопроса:
— Однако... ты так уверен, что твой брат придётся по нраву наследнику?
— Разумеется, — твердо ответил Е Цзин.
Вэй Анцин задумался и вдруг рассмеялся:
— А ведь и правда, по характеру у них есть сходство, глядишь, и впрямь сойдутся.
Е Цзин слегка кивнул:
— Оба горазды буянить.
При воспоминании о Бэй Юньцзи у Вэй Анцина заломило затылок:
— Я от него только бесчинства и видел.
Пока они беседовали, за дверью кабинета раздался шум, и вскоре внутрь с заплаканным лицом ввалился Е Мянь.
Едва завидев старшего брата, Е Мянь взвыл во весь голос и распахнул объятия:
— Брат!.. А-а-а!..
От этого внезапного громогласного вопля Вэй Анцин подпрыгнул на месте, едва не выронив чашку с чаем.
Е Цзин тоже опешил. Видя, как горько рыдает брат, он поспешно прижал его к груди.
— Старик опять ко мне несправедлив! — в ярости пожаловался Е Мянь.
Е Цзин обнял его и ласково утешил:
— Не бойся, я на твоей стороне.
У Вэй Анцина от этой братской нежности свело скулы. Он неторопливо подцепил маленькой серебряной вилочкой засахаренную вишню.
У этого озорного паршивца ума и уловок больше, чем дырочек в тайхуском лотосе, разве кто-то способен довести его до слёз?
Только его старший брат и ведётся на эти штучки!
Е Цзин немного успокоил его и принялся расспрашивать о причине.
Е Мянь тут же оживился: язык у него заработал быстро и бойко, слова полились рекой, и, то и дело тыча пальцем в сторону отцовского кабинета, он в красках пересказал брату всё случившееся.
— Брат, ты должен образумить отца...
Вэй Анцин едва сдержал смех: так и есть, не сумев прижать родного отца, явился выбивать свое из старшего брата.
Однако Е Цзин покачал головой:
— В этом винить отца нельзя. Поменяйся мы местами, отец не уступил бы и мне.
Е Мянь резко вскинул голову и с полным недоумением спросил:
— Это ещё почему?
Вэй Анцин бросил вилочку в хрустальную вазочку, вытер пальцы платком и поманил Е Мяна рукой:
— Иди сюда, красавчик, подойди к своему брату Цину. Брат Цин растолкует тебе, какие тут скрыты тонкости.
Раз уж сын первого министра вызвался лично наставить его на путь истинный, Е Мянь отказываться не стал: тут же метнулся к нему и сладко запел:
— Брат Цин всегда так добр ко мне, чем не родной старший брат?
Е Цзин отвернулся.
Вэй Анцин запрокинул голову и расхохотался.
Сложив веер, он усадил юношу рядом с собой и принялся терпеливо объяснять ему всё по порядку, точно так же, как каждый день учил уму-разуму Анъюаня.
#
http://bllate.org/book/32039/3913523
Готово:
