Поместье старшей принцессы, теплое полуденное солнце щедро заливало покои.
Е Мянь полулежал-полусидел на приставленной к окну кушетке для созерцания дождя, заваленной узорчатыми шелковыми подушками. На нем была лишь свободная нижняя рубаха цвета белой луны с небрежно повязанным поясом, а смоляные пряди рассыпались по изголовью, точно чернила, пролитые в воду.
За окном вокруг крупных чашечек древовидных пионов кружили пчелы, их тихое жужжание проникало сквозь резные рамы, навевая тяжелую дремоту.
Евнух Ху примостился на низком табурете подле лежанки и, мерно похлопывая Е Мяня по спине, неторопливо пересказывал дворцовые небылицы о призраках.
Евнухи в большинстве своем верили в потусторонние силы, особенно старые служители, проведшие во дворце всю жизнь с малых лет. Для них каждая травинка, дерево, медный зверь у чана с водой или золотая рыбка в пруду успели обратиться в нечисть и таили за собой какую-нибудь историю.
Стоило спуститься ночи, как молодые евнухи собирались на общих нарах и упрашивали бойких на язык наставников поведать жуткие дворцовые сказки.
Е Мянь тоже боялся до дрожи, но слушать обожал: по ночам внимать страшилкам не решался, оттого и подговаривал евнуха Ху травить байки в самый полдень, когда светлые силы дня достигали наивысшего расцвета.
Евнух Ху негромко бубнил, расписывая всё в лицах:
— В северо-западном углу императорского сада есть старый колодец, мы зовем его колодезной матушкой. Вода на дне больно студеная, вот колодезная матушка и не любит там сидеть: по ночам выходит погулять туда-сюда по переходу позади дворца Юнфан. Как-то раз мой ученик Чжэнси-эр нес в тот дворец уголь в глухую пору...
Снаружи стояла жара, однако по шее Е Мяня пробежал отчетливый холодок. Несколько служанок, сидевших в ногах постели и плетущих шнуры для узелков, тоже забыли о рукоделии, заслушавшись старого слугу.
Едва Чжуан Сюй переступил порог, как увидел распахнутые круглые глаза Е Мяня: оба держались за руки, один без умолку сочинял небылицы, а другой с живым восторгом внимал каждому слову.
Он покачал головой, бросив на евнуха Ху недовольный взгляд:
— Опять ты ему этих сказок наплел. Теперь весь сон как рукой снимет, а после полудня будет клевать носом.
Все в комнате слушали затаив дыхание и от неожиданности вздрогнули при звуке его голоса.
Евнух Ху торопливо вскочил и, ссутулившись, отошел в сторонку.
— Каких еще сказок? Мы как раз до самого захватывающего дошли, к тому же... — Е Мянь вскинул веки. — Разве ты сам во всё это не веришь?
Чжуан Сюй присел рядом и притянул его к себе:
— Полно болтать. С каких это пор я верю во всякую чертовщину?
— А кто только что твердил про беду и дурные знаки?
Е Мянь снова покосился на него, вытянув недовольное лицо.
Чжуан Сюй еще прошлой ночью велел передать весть, что нынче сможет покинуть дворец и вернуться домой.
Е Мянь, узнав об этом, места себе не находил от нетерпения: сегодня как раз выпал день отдыха от службы, и он поднялся несусветно рано, ещё до рассвета побежав караулить у ворот императорского дворца.
Снаружи бушевала песчаная буря, а он с самого утра до полудня упрямо ждал на ветру.
Когда же крытые носилки Чжуан Сюя мерно выплыли из дворцовых врат, Е Мянь уже походил на слепленного из глины истукана.
Чжуан Сюй даже занавески не приоткрыл, лишь приказал передать, что во дворце царит великий траур, на них лежит печать скверны, приближаться нельзя, и велел Е Мяню самому идти в поместье принцессы.
Е Мянь, точно ожившая терракотовая фигура, сердито размахивая руками, сам притопал назад и в глухом бешенстве полез в купальню скрести с себя грязь. Чжуан Сюя же евнух Ся задержал на переднем дворе, где служки уже приготовили отвар из душистых трав и полыни, дабы омыть его и изгнать дурной дух.
Чжуан Сюй по всем правилам тщательно смыл с себя дорожную пыль, обмел тело персиковой ветвью и лишь после этого рискнул выйти из умывальни передних покоев.
Сам он действительно не придавал значения потусторонним силам, но стоило делу коснуться Е Мяня, как Чжуан Сюй поневоле становился суеверным, не желая, чтобы на того пала хоть крупица пагубы.
Слуги скромно опустили взоры, но уши навострили; в галерее и под окнами тоже столпились любопытные, даже евнух Ся делал вид, будто страшно занят, и смахивал пыль метелкой то тут, то там.
Молодой господин Е обычно отличался нравом легким и открытым, точно ясное небо, и почти никогда не капризничал перед князем, но на сей раз его явно задели за живое.
Дни текли однообразно, и порой прислуге тоже хотелось поглядеть, как хозяин попадает впросак.
Чжуан Сюй тоже заметил перемену в лице любимца, мысленно выругался и поспешил склониться к его уху, нежно коснувшись губами мочки, принялся горячо оправдываться и божиться, что впредь такого не повторится.
— Поди прочь, не держи меня за дурачка! — Е Мянь не поддался на уговоры. — Ты наверняка разозлился из-за того, что в прошлый раз не застал меня после службы, вот и решил отыграться. И охота тебе? Целый великий князь, а сердце мелочное, точно игольное ушко!
Е Мянь принялся без умолку браниться, припомнив и старые обиды со всеми доводами и доказательствами, а Чжуан Сюй даже не спорил, позволяя ему выплеснуть всю горечь.
Когда Е Мянь наконец отвел душу, Чжуан Сюй велел принести весеннее одеяло и, обняв юношу, улегся с ним на кушетке.
С тех пор как несколько лет назад он забрал Е Мяня к себе на попечение в поместье принцессы, Чжуан Сюй со всем усердием взялся изучать науку воспитания детей.
Он скупил на рынках все свитки, где хоть краешком упоминалось наставление отроков: и поучения для младенцев, и детские речи, и «Правила кабинета воспитания сыновей», и «Оставленные наставления о воспитании правильности» перечитал вдоль и поперек.
В книгах утверждалось, что если послушное дитя внезапно начинает перечить, виной тому чаще всего недосып и капризы от усталости.
Чжуан Сюй свято верил в глубину своих познаний и изо всех сил пытался уложить Е Мяня поспать.
Е Мянь же спать вовсе не собирался и завел речь о важных делах:
— Вчера перед уходом со службы я видел в Академии Ханьлинь дознавательный свиток из Судебного приказа. Наследник и вправду погиб так?
— Это дело вел лично твой брат.
Чжуан Сюй хоть и презирал нрав Е Цзина, но в его способностях и хватке никогда не сомневался.
Е Мянь, разумеется, тоже верил старшему брату, просто сама смерть казалась слишком уж нелепой и несправедливой...
В день гибели наследника праздновали день рождения его дочери, командерской княжны Лэань. Принц подарил ей смирную кобылку и после полудня вместе с дочерью и наложницами катался на дворцовом плацу. В разгар веселья он вдруг вспомнил о диковинном западнопредельном коне, присланном на днях из соседнего царства в качестве дани.
Тот западнопредельный конь был черным как смоль, шерсть лоснилась гладким атласом, а статью он вдвое превосходил передовых боевых скакунов. Наследник с первого взгляда пришел в восторг, и государь Канвэнь, видя радость сына, щедро пожаловал чудесного жеребца принцу.
Вот только коня того степняки поймали совсем недавно: нрав у него был свирепый, и требовалось сначала отдать его в Императорские конюшни, чтобы сбить дикую спесь.
В тот злополучный день наследник велел служителям привести коня, но смотритель доложил, что дикость еще не вышла до конца: на бегу жеребец норовит брыкаться, так что можно разве что посидеть верхом.
Наследник рассмеялся и ответил, что просто примерится к седлу, ведь для настоящей скачки здешний плац коню всё равно тесен.
Евнухи угостили жеребца сладостями, наследник вскочил на спину, и дикий конь смирно стоял, пережевывая сахар.
Тем временем наложницы принца утомились от верховой езды и спешились, а слуги повели низкорослых лошадок к корыту с водой.
В этот миг западнопредельный конь внезапно взбесился: он с диким ржанием встал на дыбы и сбросил принца наземь. Стражники восточного дворца и конюхи бросились врассыпную, в ужасе хватаясь за поводья и ноги животного. В суматохе конь со всего маху опустил копыто прямо на грудь принца; сломанные кости пробили внутренности, и наследник скончался на месте.
В предварительном заключении Судебного приказа значилось, что западнопредельный конь принадлежал к породе диких скакунов, из поколения в поколение боровшихся за воду в пустыне. Жеребец, захвативший водопой, становился вожаком табуна и получал власть над всеми кобылицами.
Присланный ко двору конь как раз и был вожаком, и вид чужих лошадей, без спроса подошедших к его водопою, привел его в ярость.
Всякий, кто знакомился с этим свитком, лишь тяжело вздыхал: всё сошлось слишком уж складно и случайно, лишив жизни тщательно оберегаемого наследника. Это был не конь из западных песков, а настоящий вестник смерти из загробного мира...
Е Мянь снова спросил Чжуан Сюя:
— А государь что на это молвил?
— Государь в целом поверил. Во-первых, потому что дело вел сам Е Цзин, а во-вторых... — Чжуан Сюй поджал губы, — государь и сам в глубине души предпочел бы видеть в гибели наследника чистую случайность.
Е Мянь вскинул бровь: вот уж действительно, любимая наложница дороже всего...
Чжуан Сюй тихо увещевал его:
— Спи давай, к чему тебе забивать голову чужими заботами? Кто бы ни занял восточный дворец, я сумею тебя защитить, сиди себе смирно чиновником десятого ранга.
Е Мянь промолчал.
\*
После того как Судебный приказ вынес первичное решение, столичные сановники перевели дух. Скоропостижная кончина наследника престола вызывала искреннюю скорбь, но по крайней мере за ней не стоял чей-то злой умысел, а значит, столица избежит кровавой бани.
Благородная супруга Цзя, прежде недолюбливавшая Е Цзина за то, что тот упорно не пускал Е Мяня в соученики к седьмому принцу, теперь готова была отправить всю родню кланяться ему в ноги.
После внезапной смерти наследника благородная супруга Цзя чуть жива была от страха: она ведь не была настолько безумна, чтобы средь бела дня столь грубым способом избавляться от принца, если только вся её родня не устала жить на белом свете...
Но малейшее подозрение в ходе следствия, павшее на её дворец, обернулось бы неисчислимыми бедами, а окажись Е Цзин подкуплен императрицей — и весь её род не сумел бы доказать невиновность пред плахой!
Все эти дни благородная супруга Цзя мучилась ночными кошмарами ничуть не меньше законной жены государя, но стоило дознавательному свитку увидеть свет, как она, уткнувшись в одеяло, разрыдалась в голос. Выплакав всю тревогу, она ощутила небывалую легкость: небо не оставило её второго принца!
Прошло две недели со дня кончины наследника, а сердце государя всё так же разрывалось от боли.
Сторонники наложницы не смели и пальцем шевельнуть на глазах у двора, однако втайне их тайные надежды скрыть было невозможно: в каждом слове сквозило, будто престол теперь непременно достанется второму принцу, а жажда присягнуть будущему правителю била через край.
Даже в Академии Ханьлинь умы пришли в брожение. Чэн Син потянул Е Мяня за рукав, шепча:
— Я слыхал, они все теперь пробивают дорогу в Управу дел наследника. Стоит закончиться службе, как бегут по чужим поместьям заводить дружбу: к наставникам, землякам, товарищам по экзаменам — ко всем, через кого можно выйти наверх, несут подношения, и до самого заката никто домой носа не кажет.
Управа дел наследника служила личным двором для принца, и после восшествия нового государя на престол тамошние чиновники сразу становились приближенными старыми слугами.
Е Мянь вполголоса спросил:
— При дворе сейчас так неспокойно, как они только смеют?
Чэн Син подмигнул ему:
— Такой случай выпадает раз в тысячу лет, медлить нельзя! Эх, жаль я нынче всего лишь шуцзиши, а не то тоже попросил бы батю навести мосты!
Е Мянь лишь вздохнул про себя: прах наследника еще покоится в траурных покоях, а двор уже кипит, словно котел с похлебкой, с которого вот-вот сорвет крышку.
Пару дней назад один старый цензор на утреннем приеме осмелился завести речь об избрании нового наследника, прямо заявив, что следует поскорее наречь законного сына преемником, дабы пресечь корыстные помыслы.
Едва прозвучали эти слова, как убитый горем и яростью император Канвэнь швырнул свиток с докладом прямо в него и принялся громко браниться:
— Наследник только что покинул сей мир, сердце Мое обливается кровью, слезы не высохли, вся поднебесная объята скорбью, и лишь ты смеешь каркать о беде державы ради собственной выгоды! Эй, стража! Сорвать с него чиновничье платье и выставить вон из чертога!
Придворные застыли в гробовом молчании; никто даже не подумал заступиться за дерзкого старца, самим бы на ногах устоять.
Но тем дело не кончилось: когда старика раздели и вытолкали взашей, государь Канвэнь всё не мог успокоиться и после приема повелел бросить его в тайную темницу и передать Министерству наказаний для вынесения приговора.
Весь двор пришел в смятение.
Сторонники наложницы радовались даже во сне, а днем вели себя вдвойне осторожно и чинно, выжидая удобного случая и наблюдая за развитием событий.
В такую пору им незачем было спешить: торопиться следовало императрице, ведь в спешке рождаются ошибки, а потеряв самообладание, легко оступиться — вот тогда и настанет пора нанести удар!
Чиновники же начали недоумевать: что задумал правитель? Нарочно столь сурово покарал старого цензора, подавая тайный знак? Неужто государь действительно желает видеть преемником второго принца?
Сановники разом встрепенулись: этому не бывать!
По законам предков трон передается законному и старшему, а не достойному; различие между сыном жены и наложницы священно, как и порядок по старшинству — таков нерушимый закон мироздания!
Обстановка при дворе натянулась точно тетива лука, каждого охватила тревога.
Е Мянь и Жуань Юньшэн под градом угроз от отцов и братьев сидели тише воды, ниже травы: целыми днями знай себе махали кистями, составляя поминальные речи, и наотрез отказывались лезть в эту кашу.
В самый полдень глава Академии Ханьлинь спешно объявил ученым мужам, что третий принц во главе отборной конницы возвращается ко двору и к началу часа Обезьяны уже прибудет в столицу.
Государь повелел второму принцу вести всех сановников встречать его у дворцовых ворат.
Е Мянь мысленно возмутился: надо же было этому молодчику выбрать такое время — в начале часа Обезьяны у младших чиновников как раз заканчивается служба...
Жуань Юньшэн рассудил практичнее и тут же принялся рассовывать по их кошелям сладкие лепешки:
— Кто знает, сколько придется простоять. Встанем позади всех, проголодаемся — сжуем по кусочку тайком, никто и не заметит.
К концу часа Овцы ворота Сюаньмин распахнулись настежь, почётная стража выстроилась ровными рядами; второй принц, князь Жун, во главе царской родни и всех сановников замер у ворот в ожидании.
Мелкие чиновники Академии Ханьлинь выстроились вдоль широкой улицы перед своим ведомством.
Е Мянь и Жуань Юньшэн стояли в самом хвосте и, переглянувшись, не смогли скрыть изумления: надо же, какая пышная встреча!
Впрочем, стоило подумать, и всё вставало на свои места: третий принц за минувшие годы стяжал немало воинской славы на северных рубежах, и хоть нынче его призывал траур, возвращался он победителем.
Воздух пропах пылью и землей; Е Мянь простоял без малого полчаса, слушая, как песчинки шуршат по деревянным карнизам, и с досадой отер лицо. Когда терпение уже готово было лопнуть, под ногами вдруг отозвалась легкая дрожь, а следом издали донесся глухой топот копыт.
У дворцовых ворот принцы и вельможи торопливо оправили одежды и склонились в почтении.
Вскоре топот приблизился, прокатившись по земле громовым раскатом: сквозь желтую пелену пыли на полном скаку неслась конница в латах.
Е Мянь вытянул шею, желая поглядеть на действо, но тут церемониймейстер протяжно выкликнул: «На коле-е-ни!», и юноше пришлось подобраться и вместе с сослуживцами опуститься на землю.
Конский топот стал реже и постепенно затих: третий принц и несколько сотен его всадников осадили коней перед самыми воротами.
Е Мянь стоял на коленях, уткнувшись взглядом в землю, и слышал лишь вдалеке нетерпеливый храп боевых коней да звон копыт о камни.
Запах сырой земли, железа от доспехов и скотьего пота смешался со столичным ветром и пылью, сделавшись терпким и грозным.
Повисла странная, леденящая тишина.
Старые сановники, державшиеся за законный порядок, от волнения едва сдерживали слезы.
Второй принц, князь Жун, сохраняя невозмутимый вид, шагнул вперед, сложил руки в приветствии и мягко произнес:
— Третий брат проделал нелегкий путь. Ты много трудился в северных походах на благо алтарей отечества, и государь-отец повелел нам встретить тебя здесь.
Третий принц, облаченный в легкие черные доспехи, восседал на могучем коне; правый рукав его был перевязан белой тканью, стан держался прямо, полы одежды трепетали на ветру. Глаза его, узкие и холодные, точно покрытый инеем темный нефрит, даже не скользнули по лицу второго принца, не выражая ни единого чувства.
Следовавшие за ним воины застыли столь же безмолвно, держа строй и вея свирепой боевой стужей.
Князь Жун с видом легкой беспомощности принял из рук евнуха грамоту с государевой милостью и начал читать:
— ...сокрушил врагов на севере, усмирил рубежи... Сердце Наше преисполнено отрады, посему соизволяем въехать верхом во врата запретного града в знак великих заслуг.
Едва князь Жун договорил последние слова, как воздух рассек резкий свист плети! Черный скакун под третьим принцем взвился на дыбы.
Царские родичи и министры у ворот вздрогнули от неожиданности, а когда опомнились, третий принц уже понесся вперед, пришпорив коня.
Черный жеребец взметнулся в прыжке, проскочил золоченые дворцовые ворота и умчался в самую глубь дворца, оставив позади лишь удаляющееся эхо копыт в каменных переходах.
Почтенные старые книжники, готовые от избытка чувств разрыдаться при виде благополучного возвращения законного царевича, теперь силой загнали слезы обратно в глазницы.
Тебе ведь дозволили въехать верхом ради почета, так взял бы коня под уздцы да вошел чинно... Как можно было в самом деле поскакать во дворец во весь опор?
Столько лет минуло, а он всё такой же окаянный!
Ну и сорванец!
#
http://bllate.org/book/32039/3913512
Готово:
