Юй Шицзин, разумеется, не соглашался: Это разное выражение искусства.
Линь Цунчжи прикрыл глаза: Я объясняю тебе, каких студентов хочет видеть Академия художеств. Им нужны учащиеся с прочной базой, превосходным владением визуальным языком и умеренным самовыражением.
Юй Шицзин поджал губы и замолчал, его несогласие было более чем очевидно.
Линь Цунчжи оставалось лишь продолжить: Не думай, что это так называемый танец в кандалах. Мы все незнакомцы, с какой стати проверяющему преподавателю верить, что в тебе заложены задатки мастера? Таков уж этот мир: тебе всегда нужно сначала продемонстрировать то, что способно убедить окружающих — не свое я, а свои возможности.
Договорив, Линь Цунчжи замер.
Сидящий напротив Сяо Цзинвэнь неторопливо приподнял свой стакан с напитком и сделал глоток. Пить он это стал так, будто вместо летней новинки кофейни — ягодного фраппе — перед ним было элитное дахунпао.
А тем временем Линь Цунчжи, высказавшись, вдруг почувствовал неладное. На мгновение он погрузился в некое внутреннее противоречие: только что он сам отрицал художественную ценность работ студента и в то же время навязывал ему чужие рамки искусства и ограничения, диктуемые этим реальным миром.
Внезапно, глядя на Юй Шицзин, Линь Цунчжи словно увидел себя пятилетней давности. В его голове всплыла фраза, покачивающаяся, подобно волнам, то появляясь, то исчезая: если тебя нет за обеденным столом, значит, ты в меню.
То было послание, которое Сяо Цзинвэнь пытался вдолбить ему пять лет назад: этот мир устроен именно так, и ты обязан подчиняться правилам. В этот момент Юй Шицзин продолжал что-то увлеченно тараторить рядом, но Линь Цунчжи не уловил ни единого слова — те самые рассуждения об артистизме и творческом потенциале он теперь яростно опровергал сам.
Но у него не было выбора. Перед ним сидел студент-художник, уже четыре раза остававшийся на второй год для пересдачи экзаменов.
Кстати, Сяо Цзинвэнь неожиданно сменил тему и протянул руку Юй Шицзин: Мы еще не представились. Меня зовут Сяо Цзинвэнь, я работаю в Gleam.
Ах, правда же! — Юй Шицзин торопливо пожал ему руку и тут же сообразил: Вы работаете в аукционном доме? Тогда не могли бы вы взглянуть на мою картину?
Господин Линь прав, — произнес Сяо Цзинвэнь. — Дело не только в Академии художеств. Главным критерием при оценке произведений для нашего аукционного дома является ценность. Мы люди приземленные, и ценность для нас измеряется исключительно деньгами. Особенно когда речь идет о художниках, с которыми мы сотрудничаем впервые, — здесь нужно действовать с оглядкой на консерватизм. Прежде чем прославиться на весь мир, ты должен уяснить: ты изначально живешь внутри подобных рамок. И если ты хочешь вырваться за их пределы, тебе по меньшей мере необходимо дорасти до самой вершины этих рамок.
Линь Цунчжи сделал несколько жадных глотков холодного колд-брю и продолжил писать краткое описание.
После этого наступило долгое молчание — вернее, молчал один лишь Юй Шицзин. Линь Цунчжи, уткнувшись в планшет, стучал по экрану, сочиняя аннотацию, а Юй Шицзин так и сидел неподвижно, уставившись на стол. Сяо Цзинвэнь тоже не сидел сложа руки: разобравшись с несколькими письмами на почте, он заметил оставленное Линь Цунчжи желтое пирожное с джемом, к которому тот едва притронулся.
Он спросил: Почему ты это не доел?
Линь Цунчжи, не поднимая головы, бросил: Не вкусно.
Сяо Цзинвэнь кивнул: Какое транжирство. Отдай мне.
Угу. — Линь Цунчжи, в этот момент яростно строчивший текст, ответил не задумываясь: Ешь.
Что же до Юй Шицзин, то он, посидев какое-то время отрешенно, кажется, что-то для себя понял — или не понял. С остекленевшим выражением лица он поднялся и произнес: Преподаватель, я пойду наверх.
Линь Цунчжи угукнул в ответ. Следом он закончил писать аннотацию, выделил весь текст, превратив рукописный ввод в печатный, и протянул планшет обратно Сяо Цзинвэню.
Завершив работу, он ощутил гордость: на душе стало так легко и светло, словно он совершил нечто великое. Расправив плечи, он автоматически подцепил вилкой кусочек пирожного и отправил в рот.
Едва пирожное коснулось языка, как он понял: что-то не так. Сидевший напротив Сяо Цзинвэнь тоже поднял взгляд. Они встретились глазами, и Линь Цунчжи, сглотнув подступивший к горлу ком, проглотил угощение.
И что это сейчас такое? Решили разделить одно пирожное на двоих, как какая-нибудь парочка за соседним столиком?
Глава 9
Кхм... — Линь Цунчжи поперхнулся от приторности. — Кх-кх-кх-кх...
В те мгновения, пока их взгляды пересекались, Сяо Цзинвэнь перебрал в уме бесчисленное множество вариантов развития событий. Он думал, что Линь Цунчжи смутится или попытается сохранить невозмутимый вид, но никак не ожидал, что тот подавится сладостью и начнет кашлять.
Он торопливо поднялся, подошел и принялся хлопать его по спине: Погоди-ка, я схожу к стойке за стаканом воды.
Залпом влив в себя несколько глотков ледяной воды, Линь Цунчжи наконец пришел в себя и промокнул рот салфеткой. Затем он посмотрел на пирожное, от которого Сяо Цзинвэнь уже прикончил треть, перевел взгляд на пустой стакан из-под розового напитка и вздохнул: Не думал я, что спустя столько лет твои вкусы станут настолько причудливыми.
... — Сяо Цзинвэнь хотел было объясниться, но оправдаться, казалось, было нечем. Ведь он и впрямь все это съел и выпил.
Но на самом деле он не изменился. Он по-прежнему не любил сладкое, жил один и каждый день крутился в деловом мире, где вокруг рыщут волки. Та поддельная цитра династии Тан, что принесла ему победу пять лет назад, всё так же висела у него дома. И вместо бронированного Майбаха Пульман он по-прежнему куда чаще садился за руль Фольксвагена Туарег, к которому был привязан по Bluetooth его телефон.
Он совсем не изменился.
Линь Цунчжи пришел в себя, и вслед за ним облегченно выдохнул даже официант — те, кто работает в общепите, больше всего на свете боятся подобной суматохи.
Сяо Цзинвэнь вернулся на свое место и взглянул на составленную им аннотацию:
В этот момент Луна находится в тридцати семи тысячах километров от меня. В тридцать тридцать утра океан переходит в ночной режим работы: не видно ничего, кроме серпа убывающей луны. Сейчас она — единственный свет в море, а до следующего полнолуния остается семнадцать дней.
Текст загрузили в каталог лотов, и едва загрузка завершилась, как на экране всплыло сообщение от помощника о том, что файл получен.
Сяо Цзинвэнь убрал ноутбук в чехол: дела были закончены, ему пора было уходить. Линь Цунчжи тоже поднялся, прихватив недопитый кофе. Больше говорить было не о чем, и они вместе вышли из кофейни.
В Юйчэне редко выдавался такой солнечный день. Хозяин небольшого супермаркета через дорогу вытащил к самому входу две собачьи будки, чтобы они хорошенько просохли под лучами, и два золотистых ретривера устроились рядом со своими домиками, тоже греясь на солнце.
Линь Цунчжи посмотрел на противоположную сторону улицы и вспомнил, как Чжан Мяо наказывал ему непременно высушить сегодня ватные одеяла — ведь, судя по многолетним метеорологическим сводкам Юйчэна, стоило этим двум солнечным дням миновать, как дожди хлынут стеной. Однако он позабыл об этом, из-за чего испустил долгий, тоскливый вздох.
Сяо Цзинвэнь решил, что тот вздыхает из-за Юй Шицзина, и поспешил утешить: Сяо Юй, возможно, просто зациклился на чем-то, в конце концов, он уже четыре года пересдавать экзамены пытается, вот и бьется лбом о стену.
Линь Цунчжи кивнул, показывая, что понял.
Тогда... не хмурься больше. — Сяо Цзинвэнь слегка запнулся.
Да ничего не поделаешь, — ответил Линь Цунчжи. — При таком прекрасном солнце — как я мог забыть высушить одеяла? Даже собачьи будки вон вынесли погреться.
http://bllate.org/book/31978/3904727
Готово:
