— Рано или поздно нам пришлось бы об этом поговорить, верно?
Она посмотрела на Су Мяо с прямотой человека, готового встретиться лицом к лицу с неизбежным.
Раз уж сегодня вечером разговор зашел так далеко, с тем последним, что осталось недосказанным, рано или поздно пришлось бы разобраться.
Если не сегодня, то завтра.
О чем говорить?
Наверное, о недопонимании, о тех днях, о... них самих в этот самый момент.
На самом деле Чжуан Чуньюй не очень-то хотела это знать и не горела желанием здесь сидеть, потому что разговор обычно подразумевает обмен: получая какую-то информацию, ты неизбежно должен поделиться чем-то в ответ.
Су Мяо улыбнулась, не спеша отвечать. Она лишь подошла к маленькому холодильнику в комнате, присела на корточки и, повернув голову, спросила:
— Хочешь что-нибудь выпить? Воды? Спортивный напиток? Или, может, вина?
Она заметила, что сегодня вечером Чжуан Чуньюй выпила немало.
По крайней мере, казалось, что голова у нее крепкая.
Су Мяо подумала, что бокал чего-нибудь крепкого поможет немного смягчить атмосферу.
Но Чжуан Чуньюй отказалась от всего:
— Не нужно. Я сделала всего глоток из той бутылки, что ты мне дала. Но почему в холодильнике в твоей комнате вообще есть алкоголь?
— Не знаю. Наверное, подумала, что в какой-нибудь день мы вот так же сядем вместе поговорить, и он наверняка пригодится, вот и купила заодно.
Су Мяо ответила с полнейшей честностью.
Услышав, что Чжуан Чуньюй ничего не хочет, она закрыла пустой холодильник и поднялась, направляясь обратно.
Да. Эти слова также значили, что Су Мяо очень долго ждала возможности остаться с ней наедине и пообщаться вот так.
Главное — Су Мяо дождалась.
Из-за этого у Чжуан Чуньюй внезапно возникло неприятное ощущение, будто ее крепко прижали к ногтю.
С какой стати? Тогда ты отказывала, когда тебе вздумается, теперь извиняешься, когда пожелаешь, являешься без спросу и делаешь что хочешь... С какой стати?
Досада медленно поднималась из глубины души.
Чжуан Чуньюй откинула длинные волосы назад, лениво прислонилась к спинке стула и в упор уставилась на нее:
— Ты что, меня просчитала?
— Разве это можно назвать расчетом?
Су Мяо подошла к письменному столу, уперлась руками о край сзади, слегка опустила плечи и так, прислонившись, мягко посмотрела на нее, принимая на себя любые эмоции, прорывавшиеся наружу у Чжуан Чуньюй:
— Разве ты ничего не пила?
Она была вместительной и бескрайней, как океан.
Чжуан Чуньюй и слушать не хотела: закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди, она принялась допрос:
— Именно что просчитала! С самого первого дня, как ты сюда приехала... Нет! С того самого момента, как ты увидела мою новость в интернете, ты начала все рассчитывать. Всякие там случайные встречи, севший телефон и так далее, и тому подобное. Боже мой, Су Мяо, я раньше и не замечала: с виду ты такая открытая и простая, а сколько у тебя за душой замыслов?
Су Мяо терпеливо дождалась окончания ее тирады, подняла руку и потрогала собственную надбровную дугу. Она спросила:
— У меня что, очень густые брови?
— Это просто интернет-мем, я не имею в виду, что твои брови какие-то заросли...
Чжуан Чуньюй немного потеряла дар речи.
Вообще-то она просто хотела оживить атмосферу, а не начинать с самого порога разговор о прошлом, такой тяжелый, что и края не видно.
Но теперь она поняла: не метала ли она бисер перед свиньей?
Су Мяо протянула «о-о», не придавая особого значения тому, зачем вообще нужен этот мем. Она продолжала двигаться вперед в своем собственном темпе, уверенно и размеренно:
— Значит, ты обо всем знала и просто притворялась дурочкой?
Атмосфера, которую Чжуан Чуньюй только что сделала непринужденной, вмиг рухнула обратно.
Кто-то тихо вздохнул.
В этом отношении Чжуан Чуньюй все-таки очень восхищалась Су Мяо. Как бы сама она ни пыталась повернуть разговор, Су Мяо не сбивалась с темпа и всегда умела вернуть дело в нужное русло одной фразой.
Наверное, в этом и сказывается профессия профессиональной ведущей.
Нужно уметь держать зал под контролем, чувствовать ритм, иметь в голове четкую, выстроенную сюжетную линию и идти по сценарию до конца.
Чжуан Чуньюй разжала руки, опустила голову, пальцы скользнули по красивой переносице, а длинные ресницы опустились:
— Разве ты тогда тоже все не знала и не притворялась?
Так почему же теперь мне нельзя притвориться дурочкой?
В прошлом вскрылась трещина, и Чжуан Чуньюй сама заговорила об этом.
У нее осталась обида на ту маленькую девочку, что вышла из давних времен.
Су Мяо оказалась застигнута врасплох. Руки, упертые в край стола, напряглись:
— Прости.
Ее голос стих, и в этих трех словах слышались и вина, и растерянность.
Казалось, больше и сказать-то было нечего.
— Я это уже слышала.
Чжуан Чуньюй легко и беззаботно усмехнулась.
Она потерла лицо, скрывая собственную накатывающую растерянность, и спросила Су Мяо:
— Ты боялась осуждения со стороны окружающих, учителей, боялась, что это дойдет до родителей?
— ...Да. — Су Мяо не стала отрицать.
Длинные ресницы Чжуан Чуньюй чуть задрожали, и с губ сорвалось:
— Понимаю.
Едва смолкли эти слова, как под глазами вдруг стало зябко и влажно.
Чжуан Чуньюй и сама растерялась, протянула руку, чтобы коснуться лица, и почувствовала, как пальцы стали мокрыми — только тогда она сообразила, что плачет.
Су Мяо тоже запаниковала, разжала руки, и ее фигура качнулась, собираясь двинуться вперед.
Чжуан Чуньюй подняла руку, выставив ладонь перед ней, а другой рукой беспорядочно размазывала слезы:
— Не подходи!
— Су Мяо, просто стой там и не двигайся.
В голосе Чжуан Чуньюй слышался небольшой носовой оттенок — не слишком сильный, но с влажными нотками, и звучал он предельно твердо.
Су Мяо:
— Чжуан Чжуан...
— Мм, — Чжуан Чуньюй сквозь слезы улыбнулась, глядя на нее все еще мокрыми ресницами. — Если я скажу, что плачу вовсе не потому, что мне грустно, и сама не знаю почему — поверишь?
Чжуан Чуньюй говорила правду.
Она и впрямь не знала, почему вдруг полились слезы.
Но Су Мяо, судя по всему, не верила.
Ее губы сжались в тонкую линию, и она молчала.
Да. Вот какова подоплека у этого слова — «боялась».
Все предельно ясно, настолько просто, что можно выразить одной фразой.
Су Мяо не стала говорить, что живет на чуем иждивении, не стала упоминать свое тогдашнее положение — она не хотела приукрашивать собственное трусливое поведение, потому что раз боялась, значит, действительно боялась.
Сказать можно тысячу и десять тысяч слов, но суть останется прежней: просто боялась.
Любые причины, призванные оправдать такое поведение, — не более чем отговорки.
И это самый правдивый ответ.
Никаких украшений, никаких слезливых драм, никакой напускной драматичности или безвыходности. Чувства между подростками в том возрасте могут быть очень прочными — настолько, чтобы противостоять школе, учителям, родителям и даже всему миру.
Но они же могут оказаться и хрупкими до уязвимости.
Стоит лишь одной стороне перестать слушать, а другой — перестать спрашивать; достаточно самого простого недопонимания или же сказанного вопреки сердцу жестокого слова.
Когда на голове красуется несуществующая корона, а гордость превыше всего, когда никто не хочет склонить голову, когда чужие взгляды и оценки имеют такое значение — финал в виде расходящихся дорог можно было предвидеть еще задолго до того.
Казалось бы, такое легкое слово — «боялась», но всю его тяжесть понимала только тогдашняя Су Мяо.
Поэтому Чжуан Чуньюй и сказала: понимаю.
Семнадцатилетняя Чжуан Чуньюй не поняла бы семнадцатилетнюю Су Мяо — в том возрасте она бы только подумала: чего тут бояться?
Но двадцатипятилетняя Чжуан Чуньюй понимала всё.
Видя, что Су Мяо по-прежнему молчит, она дернула уголки ргудей, кривя улыбку — при этом в уголках глаз все еще блестели слезы, и улыбка получилась куда тоскливее слез:
— Я действительно понимаю, не сомневайся.
— Смотри, ты извинилась, я приняла... Процедура соблюдена, так что с этого момента все в прошлом, и тебе больше не нужно корить себя.
Если посмотреть на это с такой стороны, она ведь казалась... довольно великодушной.
Подумала Чжуан Чуньюй, находя каплю радости в горечи.
Хотя у нее и не было права винить Су Мяо — в конце концов, любить себя больше вполне естественно для человека.
Су Мяо все так же стояла на месте, молча глядя на нее, и неизвестно о чем думала.
Чжуан Чуньюй тоже не хотелось гадать. Она шмыгнула носом и перевела взгляд на столик позади собеседницы:
— Не могла бы ты подать мне салфетки? Спасибо, у меня сопли сейчас потекут.
И они действительно уже почти текли.
Су Мяо обернулась, взяла пачку салфеткок и протянула ей.
— Спасибо. — Чжуан Чуньюй протянула руку и взяла их. Хотя она уже не плакала, голос все еще звучал глуховато.
Вскоре она заметила, что Су Мяо вовсе не собирается убирать руку.
Чжуан Чуньюй подняла взгляд на нее и на этот раз недовольно поморщилась:
— Даже на то, как я высмаркиваюсь, надо смотреть?
Су Мяо опустила глаза, ее тонкие губы слегка шевельнулись, и глуховатый, чуть суховатый голос неторопливо долетел до ушей Чжуан Чуньюй.
Чжуан Чуньюй поняла: Су Мяо сейчас тоже тяжело.
Это был запоздалый почти на восемь лет официальный ответ и извинение.
Было трудно разобрать, то ли из носа капало, то ли слезы опередили все остальное.
Яркий свет сверху пробивался сквозь пропитанную влагой бумажную салфетку, слепя глаза.
Одной фразой Су Мяо перенесла влажное настроение той девочки из прошлого в самое сегодняшнее мгновение на другом конце времени.
А тем, кто получил этот ответ, оказалась Чжуан Чуньюй спустя восемь лет.
Всё изменилось, люди стали другими.
У людей, идущих разными дорогами, порой действительно нет нужды в стольких важных причинах для расставания.
http://bllate.org/book/31939/3901185
Готово:
