Он дал этой змее кличку Предка.
— А ты, оказывается, поразговорчивее его, — Цинь Гун подушечкой пальца провел по чешуйкам Белой Змеи. — Тот куда холоднее.
Белая Змея переползла с запястья на предплечье.
— Братец, — Цинь Гун тихо пожевал это слово, и срывавшийся в самом конце хриплый выдох рухнул вниз. — Шэнь Линьюань говорит, что он мне братец, а по правилам твоего старого брата к чужим людям не прикасаются.
Белая Змея замерла, вскинув треугольную голову и глядя ему прямо в лицо.
Цинь Гун уставился на эти янтарные змеиные глаза; вертикальные зрачки в свете лампы образовали идеальное зеркальное отражение его собственных наполовину опущенных век. Человек смотрел на змею, змея смотрела на человека.
Тишина в змеиной комнате наполнилась до отказа запахом кипарисовых опилок.
Затем Цинь Гун усмехнулся, уголки его губ поползли вверх, а на дне глаз отчетливо проступила хищная поволока.
— Да к черту эти правила.
Он перевернул руку, змея повисла на ладони, и он, склонив голову, проговорил:
— Раз уж этот старик на кого-то положил глаз, то отступаться он не собирается.
— В худшем случае… пересплю с ним, а потом просто верну на место. Раньше ведь уже доводилось так делать.
Змеиный раздвоенный язык то и дело касался его пальцев.
Цинь Гун прищурился и улыбнулся ей.
— Плевать мне, чьим бы он ни был.
…
Семь часов вечера, частный ресторанчик в хутуне.
Это заведение не могло похвастаться роскошным фасадом: в глубине переулка, массивные двери наглухо закрыты, принимают только своих. Никакой вывески — лишь одна медная табличка, на которой было выбито: Старый Чжао.
Стоило распахнуть тяжелые створки, как перед глазами представали два гранатовых дерева посреди двора.
Под ними стояли несколько медных котлов — вовсе не для гостей, хозяин выставлял их на воздух сам. Говорили, что медные котлы должны как следует пропитаться лунным светом, и только тогда сваренное в них мясо для шабу-шабу обретет настоящий вкус.
Банкетный зал оказался небольшим. На стенах висели старые черно-белые фотографии пекинских хутунов с пожелтевшими краями.
Стол из старого вяза покрывал узор из годовых колец, а посередине красовался медный котел. Уголь внизу пылал алым, прозрачный бульон бурлил, а по поверхности то и дело кувыркались ломтики имбиря, пара перьев зеленого лука и несколько ягод годжи.
Цинь Гун прибыл первым.
Он занял главное место, а под рукой уже стояла откупоренная бутылка Маотая. Не став никого ждать, он сам наполнил рюмку, поднял ее, принюхался, но пить не стал.
Поставив рюмку обратно на стол, он откинулся на спинку стула, а правую руку положил на самый край столешницы.
Со двора донесся какой-то шум.
— Господин Цинь, гость, которого вы ждали, прибыл, — раздался за занавеской голос хозяина.
Полог качнулся.
Первым вошел Шэнь Линьюань: одной рукой он приподнимал занавеску, а другая за спиной… держала за руку Цзян Хуая. Цзян Хуай шагнул следом за ним, развязал шарф и перекинул через локоть. Он уже снял черное пальто, но под ним по-прежнему красовался свитер с высоким горлом — на этот раз молочно-белого цвета, причем воротник поднимался до самого кадыка, оставляя открытой лишь узкую полоску кожи на шее.
Взгляд Цинь Гуна на мгновение заскользил по этой полоске.
— А вот и вы, — Цинь Гун поднял голову.
Его взгляд скользнул с лица Шэнь Линьюаня на лицо Цзян Хуая, на секунду задержался, а затем вернулся к бутылке, чтобы наполнить рюмку.
Ни на секунду дольше, ни на секунду меньше — ровно на грани того, что Шэнь Линьюань был еще способен стерпеть.
Шэнь Линьюань отодвинул стул для Цзян Хуая.
Цзян Хуай сел за круглый стол.
Все трое образовали треугольник: Цинь Гун сидел напротив, а Шэнь Линьюань — по левую руку от Цзян Хуая.
В медном котле бурлил прозрачный бульон. На столе красовались нарезанная вручную баранина, говяжий рубец, пекинская капуста и замороженный тофу. Мясо было ярко-красного цвета с тончайшими прожилками жира — это привезли прямым рейсом в тот же день, забив барана, выращенного на вольном выпасе во Внутренней Монголии.
Цинь Гун ел шабу-шабу только из нарезанного вручную мяса, машинная нарезка на его стол не попадала.
Цинь Гун поднял рюмку, чокнулся с Шэнь Линьюанем, а затем перенес рюмку в сторону Цзян Хуая.
— Значит, Цзян Хуай, верно? — он приподнял рюмку. — Вчера так и не выпили с тобой как следует.
Цзян Хуай взял свою чашку — в ней плескалась самая обычная кипяченая вода, прозрачная и все еще испускающая пар.
— Я не пью.
Цинь Гун посмотрел на прозрачную жидкость в чашке, прекрасно понимая, что это вода, но разоблачать не стал.
— Водичка тоже сойдет.
Они чокнулись. Звонко, чисто столкнулось стекло о стекло, и Цинь Гун запрокинул голову, осушив рюмку до дна.
Цзян Хуай поднял чашку с водой, сделал маленький глоток и опустил ее обратно — на ободке не осталось даже следа от губ.
Шэнь Линьюань тут же засуетился, подкладывая еду Цзян Хуаю:
— Здесь отличная баранина, попробуй.
Он опустил кусок мяса в кипящий бульон ровно на восемь секунд, как раз до изменения цвета, выловил его, обмакнул в соус из кунжутной пасты и положил в тарелку Цзян Хуая.
Затем он принялся колдовать над соусом: кунжутная паста, цветы китайского лука-порея, ферментированный тофу. Ложка так и мелькала между мисками, пропорции он отмерял не глядя, исключительно на глазок.
Закончив, он подвинул пиалу к Цзян Хуаю:
— Кунжутная паста, цветы лука и ферментированный тофу — я смешал всё точно по твоему вкусу.
Цзян Хуай принял пиалу, произнес спасибо, попробовал кусочек и слегка кивнул.
Шэнь Линьюань дождался, пока тот прожует, и опустил в котел кусочек говяжьего рубца.
Семь раз вверх, восемь раз вниз — время выдержано идеально, ни секундой больше, иначе быть беде.
Он вытащил рубец, макнул в смесь кунжутного масла с чесноком и поднес прямо к губам Цзян Хуая:
— Ешь пока горячее, остынет — не прожуешь.
Цзян Хуай послушно приоткрыл рот, принял угощение, пару раз пережевал и негромко хмыкнул.
— Вкусно?
— Угу.
— Сейчас еще кусочек положу.
Цинь Гун молча наблюдал за этим со стороны.
Его палочки так и зависли над котлом — баранина в бульоне уже переварилась, а он даже не пытался ее выловить.
Он знал Шэнь Линьюаня двадцать лет, но никогда не видел, чтобы тот перед кем-то так стелился.
Разве это романтические отношения? Да этот ублюдок носится с ним как с тугосердцем-предком.
Цинь Гун почувствовал, как у него зачесались задние зубы.
Прошло минут десять.
Шэнь Линьюань все это время трещал без умолку, боясь неловкого молчания.
То заговорил о прошлой выставке, где некий коллекционер собирался выставить редкую вещицу, и сейчас как раз шли переговоры.
То принялся рассказывать, как Суй Бянь вчера напился вдрызг и нес какую-то чушь, засыпав их общий чат серией голосовых сообщений по пятьдесят девять секунд каждое.
То вспомнил про Лу Чэня, который хрен знает с чего вдруг начал каждые два-три дня мотаться в какую-то ветеринарную клинику.
Цинь Гун изредка вставлял короткие реплики, но глаза его неотрывно косили в сторону Цзян Хуая.
Цзян Хуай за все время не произнес и десяти слов, и каждое состояло максимум из трех слогов.
Угу, хорошо, спасибо, понятно.
Даже палочками он двигал неторопливо; когда пережевывал пищу, мышцы на щеке едва заметно сокращались; а прежде чем сделать глоток воды, подносил чашку к губам и на миг замирал.
И тут… палочки Цинь Гуна, занесшиеся над мясом, внезапно замерли.
Под столом что-то коснулось его голени. Еле ощутимо, невесомо — едва прикоснулось и тут же отстранилось.
У Цинь Гуна дернулось веко. Палочки продолжили путь в котел, рука работала по инерции, а вот мозг отключился.
Последовало второе прикосновение. На этот раз подольше: погладило изнанку голени пару раз, а затем замерло, прижавшись намертво и не двигаясь с места.
Цинь Гун поднял глаза.
Цзян Хуай преспокойно сидел, опустив голову, на его лице не отражалось ни единой эмоции — невозмутимый, словно изваяние Будды.
Но ноги под столом вели себя отнюдь не по-буддийски.
Цинь Гун чувствовал, будто под кожей развели огонь. Жар поднимался изнутри наружу, обжигая волнами и устремляясь прямо к вискам.
Бросив взгляд на Шэнь Линьюаня, он увидел, что тот по-прежнему увлеченно распинается о каких-то делах, сияя от восторга и брызжа слюной — ему было некогда замечать то, что происходило вокруг.
— Шэнь Линьюань, — подал голос Цинь Гун, не сводя глаз с Цзян Хуая.
Шэнь Линьюань, как раз шумно обмакивавший рубец, отозвался:
— А?
— Этот твой парень, — Цинь Гун капризным кивком указал на Цзян Хуая, а на его губах заиграла многозначительная усмешка, — наверное, здорово выматывает спину по ночам.
Шэнь Линьюань замер с палочками в руках.
Он перевел взгляд с Цинь Гуна на Цзян Хуая, приняв все за обычную сальную шуточку между корешами.
— Блин, ты можешь хоть иногда вести себя нормально? — он не стал отрицать, скорее даже слегка погордился: — У А-Хуая действительно спина не к черту, приходится каждый вечер ему массировать.
У Цинь Гуна зубы скрипели от ярости.
Потому что та самая нога под столом в этот момент бесцеремонно прижалась к его собственной голени и начала не слишком нежно, но и не грубо тереться о нее.
Цзян Хуай промокнул губы салфеткой и поднялся со стула:
— Я отойду в уборную.
Шэнь Линьюань кивнул:
— Давай.
Цзян Хуай встал и покинул свое место.
Цинь Гун проводил взглядом его удаляющуюся спину и наконец сообразил, что здесь что-то не так… Цзян Хуай уже ушел, так какого черта нога, ласкавшая его бедро, все еще оставалась на месте?
Глава 7. Прижатый в переулке
Цинь Гун резким движением согнулся пополам и в тот же миг отчетливо увидел, как сидевший нога на ногу Шэнь Линьюань лениво елозит стопой по внутренней стороне его голени.
Цинь Гун со злости врезал ногой по стулу Шэнь Линьюаня. Удар вышел неслабым, и Шэнь Линьюань вместе со стулом едва не завалился набок.
— Какого хрена! — Шэнь Линьюань в последний момент ухватился за край стола, чуть не угодив головой прямо в медный котел. — Ты совсем рехнулся?!
— Какого хрена ты за столом ногу на ногу закидываешь!
Шэнь Линьюань ошарашенно развел руками:
— Да твою мать, Цинь Гун! Какое тебе дело до того, как я сижу? Какая муха тебя укусила?
Цинь Гун не стал ничего объяснять. Он поднялся, схватил бутылку Маотая, налил себе еще одну рюмку, залпом влил в горло и швырнул чашку обратно на стол.
Откинувшись на спинку стула, он опустил тяжелые веки и уставился на пустое кресло напротив.
Это называется провал.
Чистой воды провал.
Шэнь Линьюань все еще бормотал что-то себе под нос, вытирая салфеткой брызги пролитого спиртного:
— Поесть толком не дают, псих ненормальный.
Остаток ужина прошел в поистине жуткой атмосфере.
Вскоре троица выбралась наружу. В переулке заунывно выли тусклые фонари, поднялся ветер.
У Шэнь Линьюаня зазвонил телефон; бросив быстрый взгляд на экран и нахмурившись, он отошел в сторону, чтобы ответить.
Цинь Гун и Цзян Хуай остановились у входа в ресторанчик, в каких-то паре шагов друг от друга.
Цзян Хуай стоял неподвижно, закутавшись в шарф до самого подбородка — видна была лишь половина лица.
Цинь Гун вытащил сигарету, чиркнул зажигалкой, глубоко затянулся, выпустил густую струю дыма через ноздри, которую тут же разорвало порывом ветра, и покосился на Цзян Хуая.
Цзян Хуай не смотрел на него — он глядел в конец переулка. Там не было ничего, кроме старой кирпичной стены, по которой вились сухие плети дикого винограда.
Цинь Гун снова вытащил сигарету, прикурил и вновь искоса глянул на Цзян Хуая.
Цзян Хуай стоял неподвижно, продолжая смотреть на ту старую кирпичную стену в конце переулка.
Внезапно Цинь Гун протянул руку, мертвой хваткой вцепился в запястье Цзян Хуая — с такой силой, что, казалось, мог искрошить кости — и рывком втащил его в темный переулок за углом, грубо прижав спиной к стене.
Цинь Гун навис над ним всем телом, вклинившись коленями между ног Цзян Хуая, одной рукой сжал его подбородок, заставляя запрокинуть голову. Его дыхание разило едким табачным дымом вперемешку с неукротимым, рвущимся наружу желанием.
— А ты мастер поиграть, да? Те штучки под столом — понравилось?
В глазах Цзян Хуая плескалось абсолютное спокойствие, из-под опущенных ресниц он упорно смотрел прямо на Цинь Гуна.
— О чем это молодой господин Цинь?
— Это ты сейчас касался моей ноги под столом.
http://bllate.org/book/31635/3859614
Готово:
